Брат ты мой

01.10.2017
 

                                         Суку звали Джульеттой

 

 

— Джульетта, иди ко мне! Кушай, кушай.

Крупная бездомная дворняга подобострастно поджала уши и завиляла хвостом.

— Ну, иди, иди ко мне. — Черноглазая молдаванка по фамилии Джуха вывалила на землю остатки еды из трапезной.

Джульетта подбежала и принялась поедать отбросы: рыбу с кашей. Жрала она не спеша. Сразу видно, что кормят её регулярно.

Паломническая трапезная находится за монастырём метрах в пятидесяти. Она входит в комплекс женской гостиницы.

Подошла группа паломниц.

— Джульетта, на-на. — Добрые женские руки протянули к морде собаки пряники, конфеты, которые были припасены заранее, чтобы угостить всеобщую любимицу.

☆☆☆

Мужская гостиница в отличии от женской — на территории Скита, который укрылся в лесу в полукилометре от самого монастыря. В Скиту за деревянной оградой — одноэтажные хибарки скитской монашествующей братии с деревянным храмом Иоанна Претдечи посередине. Чуть в стороне стоит недействующий двухэтажный каменный храм святителя Льва Катанского. Вот в нём-то и устроили паломническую гостиницу.

☆☆☆

Гостиничная вахта. Помощник коменданта Виктор пьёт чай. Звонит телефон.

— Виктор! — Голос коменданта злой. — Быстро ко мне!

Виктор не торопится.

— А что, — спрашивает он, — собственно случилось?
— Что-что… Виктор, ты много вопросов задаёшь, да? — Комендант, послушник Вадим Багдасаров, бакинский армянин, раздражён. — И посмотри, кто свободный от послушаний находится в гостинице.

Первый этаж гостиницы — бомжатник.
Приличных людей расселяют на втором.

Виктор заглядывает в бомжатник. Запах портянок. Сапоги в навозе. Некоторые трудники работают на коровнике. Отдыхающих немного. Человек пять.

— Братия, — сказал Виктор, — отец Вадим зовёт.

Хотя послушника не принято называть отцом, но в этом монастыре такая традиция. Послушник — уже член монастырской братии. Ходит в подряснике и скуфье.

Паломники пошли с Виктором на второй этаж в келлию коменданта Вадима.

— Будем собаку ловить, — сказал комендант.
— Какую собаку? — спросил Виктор.
— Какую-какую, брат ты мой. — В этом монастыре фишка — добавлять «брат ты мой» чуть ли не в каждую фразу. — Джульетту!
 — А чё её ловить? Она же никому не мешает!
 — Сколько раз я предупреждал, брат ты мой, не кормить животных у трапезной! А эти тётушки, брат ты мой, самые умные… любвеобильные, вот их собаки и покусали!
 — А при чём тут Джульетта? — спросил Виктор.
 — А при том, — горячится Вадим, — у неё эти… месячные начались, прости Господи! — послушник Вадим перекрестился.
 — Течка, отец, — сказал Виктор, — у собак это течкой называется.
 — Ну, течка! Какая разница! Ты меня, Виктор, разозлить хочешь? Завтра на подсобное хозяйство пойдёшь работать! — Потом Вадим подумал и сказал, — Прости, Виктор, просто благочинный звонил. Благословил поймать во что-бы то ни стало. К этой Джульетте сбежались кобели со всей округи. Она к тётушкам бежит за жратвой, а псы нападают на людей, на всех кто к ней приближается. Молдаванку Джуху покусали.

Паломники внимательно слушали. Хмурились. Вместо того чтобы отдыхать после трудового дня, им придётся ловить псину.

— Как ловить будем? — спросил Виктор.
— Пойдёшь в лазарет, — сказал Вадим, — возьмёшь у отца Лаврентия снотворного побольше. Добавим его в кашу, и когда она свалится — возьмём её.
 — А потом?
 — А потом в машину и вывезем за область.
 — Может скажем леснику — пусть отстреляет.

Монастырь находится на территории национального парка Угра.

— Не благословили, — сказал послушник. — Только снотворное. Никакого насилия. Это же монастырь.

Начальник лазарета отец Лаврентий (в миру челябинский терапевт) протянул стандарт с таблетками.

— А этого хватит?
— Да ты что, Виктор? Этой дозой можно слона усыпить! Ладно иди. Помоги тебе Господи. А то собаки ещё кого-нибудь покусают.

— И это всё, брат ты мой? — Удивился послушник Вадим.
— Отец Лаврентий, — ответил Виктор, — сказал что этой дозой можно слона усыпить.
— Ох, батюшка Лаврентий… — Покачал головой Вадим, — Он не знает какая эта сучка хитрая! Господи прости.
— Да слово «сучка» не матерное.
— Всё равно, — сказал комендант.

Растолкли таблетки. Перемешали с кашей и варёной рыбой. Выложили огромной кучей на поднос. Поставили на землю около угла трапезной. Засели в кустах. Комендант дал Виктору рацию. Сам остался в Скиту.

Собак не было. Прошёл час.

 — Виктор, — раздалось из рации, — собаки прибежали?
 — Нет.
 — Я же говорил, хитрая сучка, как жопой чувствует. Прости Господи.
 — Скоро ужин. Она же знает расписание.
 — Ох, и хитрая…

Действительно, когда начался ужин появилась свора собак. Впереди бежала Джульетта. За ней волочилось около пятнадцати псов. Собачья свадьба. Кого там только не было! На правах самого сильного сразу за Джульеттой трусил метис кавказской овчарки и дворняги. Он периодически лизал у сучки под хвостом и пытался запрыгнуть на неё. Та незлобиво огрызалась. Другие завистливо наблюдали со стороны. Шествие замыкала какая-то одичавшая такса.

Завидев паломниц, Джульетта завиляла хвостом и направилась к ним. Тётки, которые в ожидании своей очереди на ужин стояли у дверей трапезной, с визгом забежали в здание. Все были предупреждены о нападении собак.
Сука в недоумении остановилась. Подошла к трапезной и легла у дверей.

— Виктор! — опять заговорила рация, — что вы там делаете? Звонил благочинный, спрашивал, почему собаки никому из трапезной выйти не дают.
— А я что сделаю? Это же монастырь, никакого насилия.
— На подсобное хозяйство захотел?
— Нет. Жду когда Джульетта обратит внимание на поднос с кашей.
— Пододвиньте поднос поближе. Может она его не видит.
 — Отец Вадим…
 — Виктор!

Паломники вышли из кустов. Взяли поднос и стали осторожно подходить к развалившейся Джульетте.
Сука почувствовала неладное и навострила уши. Косматый полукавказец глухо зарычал.

— Если он кинется на меня, — негромко сказал один трудник, — то я его уебу.

В руках у него был кусок ржавой арматурины.

— Не матерись, — сказал Виктор. — Спрячь железяку, собак спугнёшь.

И вспугнул. При виде арматурины Джульетта вскочила и потрусила в ближайший лесок.

— Виктор, ну что там? — раздалось из рации.
— Собаки побежали в лес.
— Кашу сожрала?
— Нет.
— Брат ты мой… Идите за собаками! И поднос с собой возьмите!

Трудники пошли следом за собаками в лес. Поднос с кашей и рыбой несут с собой. Рой комаров атакуют догхантеров. Такой же рой мух кружит над отбросами. Жарко.
К счастью, полукавказцу удалось найти путь к сердцу Джульетты и он усиленно работал задом, запрыгнув на неё. Другие собаки, высунув языки, вожделенно наблюдали.

— Тихо, — сказал Виктор, — не спугните ещё раз, а то придётся до темноты за ними бегать. Поставим поднос у тропинки. Всё равно они обратно к монастырю побегут.

После акта любви кобель спрыгнул с Джульетты, но свой собачий детородный орган он оставил в сучке. Слиплись. Они стояли жопами друг к другу и наблюдали за окружающим миром.

— Виктор. — Опять рация. — Доложи обстановку.
— Джульетта слиплась с кобелем.
— Что?! Зачем ты мне это говоришь? Она кашу съела?
— Отец Вадим, я же говорю — слиплась. А до этого она сношалась. Некогда ей было.
-…

Когда они наконец-то разъединились, стая двинулась по тропинке в сторону монастыря.
Джульетта увидела поднос первой. Встала. Принюхалась. Осторожно подошла. Чуть-чуть отъела и легла неподалёку. Псы жадно накинулись на жратву.

 — Виктор! Кашу съели? — опять спрашивает комендант по рации.
 — Съели, отец Вадим.
 — Всю?
 — Всю. Только Джульетта что-то мало ела. Продегустировала, так сказать.
 — Ох и хитрая тварь! Ждите, что дальше будет.

Псы вылизали поднос. Джульетта по-матерински посмотрела на стаю, поднялась и потрусила к трапезной. Стая — за ней. Трудники — за стаей.

Псы выглядели уставшими. Минут через пятнадцать главный жених шёл уже покачиваясь. Он съел больше всех. Другие псы тоже были вялыми, шатались. Шустрым был только кобель-такса, которого не подпустили к подносу. Он воспользовался своей резвостью и всласть нализался в хозяйстве у Джульетты.

Трудники начали роптать:

— Сколько мы будем ходить за этими тварями? Завтра с утра на полунощницу и на послушание надо идти!

Виктор молчал.

У трапезной собаки разлеглись всей стаей и стали дремать. Джульетта тоже развалилась, но не спала, а наблюдала за входными дверями. Видать, ждала деликатесов. Приучили.

— Виктор! Вы где? — спросил отец Вадим по рации.
— У трапезной.
— Джульетта спит?
— Нет. Псы спят, но не крепко. Бегать могут. А Джульетта вообще трезвая.
— Я же говорил, что мало таблеток, брат ты мой!
— А отец Лаврентий сказал…
— Ладно. Сейчас сам приду, — сказал комендант.

Раздался шорох в кустах. Появился отец Вадим. Уставился на собак своими чёрными глазами. Сплюнул от досады.

— Виктор, сейчас придёт сын Кобрановой. Знаешь его? Он подзовёт Джульетту и наденет на неё ошейник с длинным поводком. Поводок уже будет привязан. А вы караульте, чтобы псы не напали на него.
— Так бы сразу и сделали, — сказал Виктор. — А то снотворное…
— Ты чё, не понимаешь? Благословили усыпить снотворным. Второй вариант с Кобрановым с трудом разрешили. Нельзя ребёнка учить обманывать на доверии. Понял?
— Угу.

Семья иконописцев Кобрановых живёт в посёлке около монастыря. Младший Кобранов — пацан смышлёной и шустрой. Пономарит в храме. С Джульеттой у него отличные отношения, тоже прикармливал, что гарантировало успех.

☆☆☆

Подросток подозвал суку. Погладил её и застегнул ошейник.
Осоловевшие женихи не успели опомниться, как их невеста оказалась на привязи.
Группа захвата выскочила из кустов. Полукавказец встал как пьяный и показал клыки. И тут же получил ржавой арматуриной по хребту. Взвыл и неуверенной рысцой скрылся в зарослях. Остальные псы последовали его примеру.

— А чё я? — оправдывался потом паломник, врезавший псу. — Он почти напал на меня! Нафига мне сорок уколов в живот, если бы он покусал!

Джульетта вела себя смирно. Её засунули в мешок и положили в фуру, которую собирались отправить на подворье в Петербург.

 — Выпустишь её где-нибудь в Ленинградской области, — сказал отец Вадим шофёру.
 — Будет сделано. — Улыбался водитель, вольнонаёмный из местных жителей.

☆☆☆

 — Виктор! — кричал по телефону через пару дней отец Вадим по телефону. — Бросай всё и ко мне!

Помощник коменданта вошёл в келлию.

— Что опять?
— Джульетта прибежала! — ответил послушник, прикрывая ладонью трубку телефона.
— Не может быть!
— На, послушай! — Вадим протянул трубку своему помощнику.

Виктор поднёс её к уху.

— Вадим! У тебя там в гостинице половина уголовников! — раздавался из трубки голос благочинного игумена Пафнутия. — Ты что, брат ты мой, не можешь заставить их поймать эту несчастную собаку? Они же едят этих собак!
— Ээ, — сказал Виктор, возвращая трубку. — во-первых, никто здесь собак не жрёт, во-вторых, мы же её поймали.
— Водила, брат ты мой, выпустил наверно не доезжая до Калуги! — сказал Вадим. — Будем ловить!
— Опять с кашей по лесу бегать?
— Нет, я придумал. — Отец Вадим был явно доволен. — Сетями!
— Откуда у меня сети?!

Послушник сморщил свой орлиный нос.

— Ты, Виктор, — сказал он, — дурак что ли? Пойдёшь на подсобное хозяйство к Георгию Ишутко и возьмёшь у него сети. Он в курсе. Я позвонил ему.

На подсобном хозяйстве был пруд, который выкопали монахи ещё в царские времена для разведения рыбы. Вот и сейчас там выращивался белый амур и толстолобик. Заведовал рыбным хозяйством паломник Георгий Ишутко, который и жил в домике рядом с прудом.

Виктор развернулся и пошёл.

— Стой!

Виктор остановился.

— Прости меня, Виктор, что назвал тебя дураком. — Послушник сделал перед ним земной поклон, потом встал и пожал руку своему помощнику.
— Бог простит, — ответил Виктор, — и ты меня прости, отец Вадим.

 

                                          Кудряшкин

 

 

Серёга пришёл озадаченный.

— Чаёк есть? — спросил он.

— Есть, — говорю я, — сейчас заварю.

Сидим. Пьём чай на Центральном складе монастыря.
Я старший кладовщик. Серёга Тихоненков — мой помощник. Оба трудники, то есть паломники, которые работают уже длительное время во славу Божию.

Серёга был в Чечне. Два раза. Первый раз — на срочной, второй — по контракту. Он выше среднего роста. Сухощавый и широкоплечий. Длинные волосы в мелких кудряшках. Все так и называют его за глаза — Кудряшкин. Говорит он быстро и скомкано. С ним надо поаккуратней — может психануть.

— Где был, — спрашиваю, — на исповеди?

— Ага.

— У кого исповедовался?

— У отца Паисия, — отвечает Серёга и продолжает о чём-то думать.

Молча пьём чай. Серёга вздыхает.

— Как дальше жить, брат ты мой, — говорит он, — не знаю.

— Чё случилось-то?

— Да я говорю отцу Паисию, так мол и так, в мыслях каждый день кого-нибудь убиваю…

Начинаю понимать. Мне становится смешно. Представил, как Серёга рассказывает про то, что мысленно берёт на прицел рабочего Мирзоева, чеченца по национальности. А рядом с Кудряшкиным стоит отец Паисий и, потупив глаза, краснеет.

— Фёдорыч, — говорит Серёга, — вот ты смеёшься, а он мне говорит: «Как ты вообще, Сергий, живёшь с такими мыслями? У тебя, говорит, душа чёрная».

Отцу Паисию 21 год. Он в армии не служил. Пришёл в монастырь когда ещё восемнадцати лет не было. Нежное чистое лицо с каким-то юношеским пушком вместо бороды. Тихий смиренный голос.

«Девственник», — сказал мне Александр Вонифатьев про него. А Вонифатьев всю подноготную про монастырскую братию знает. Любимец отца наместника, с его келейниками дружбу водит и на рыбалку постоянно сопровождает на озеро Селигер.

— Ладно, Фёдорыч, — говорит Серёга и встаёт, — пойду к батяне. Может он чё скажет.

Батяня — игумен Ефрем. Земляк Кудряшкина. У него все предки донские казаки. Отец Ефрем даже по вечерам прогуливается на подсобном хозяйстве в огромной папахе. Душу отводит.

Он и привёз Серёгу в монастырь, когда ездил домой погостить. Кудряшкин тогда мыкался никому не нужный после Чечни в своём Фролово. Один друг детства только помог ему. Взял к себе на работу на цветной металл.

Вернулся Серёга весёлый. Принёс банку варенья и чай.

— Всё, Фёдорыч, нормально! Батяня сказал — покаялся и живи себе спокойно, не забивай голову, а на исповедь благословил ходить к отцу Филиппу.

Отец Филипп тоже воевал, но в Афганистане.

Я уехал домой, а Серёга всё-ещё в монастыре. Принял монашеский постриг и зовут его теперь — Матфей.

 

                                                    Батюшка, благослови!

 

 

Правило: подальше от начальства, поближе к пищеблоку — в армии работало безотказно.
Но, поскольку монастырь не армия — я не его вспоминал. По первости не вспоминал.

Вот, бывало, смотрю в окно своей вахты — идёт игумен Тихон, скитоначальник. Выбегаю, батюшка, говорю, благослови!
«Как дела, Виктор?» — спросит батюшка, благословит и бежит себе дальше.
Он худой, остроносый и в очках, быстро ходит. Только мантия на ветру развивается.
А я возвращаюсь на свой пост довольный, получив благословение.

Так было и в то утро.
Смотрю, идут отец Тихон с послушником Вадимом Багдасаровым и о чём-то разговаривают. Даже спорят слегка. Послушник Вадим руками разводит, пытается в чём-то убедить игумена, а тот стоит на своём и уже как-то нервно поглядывает на Вадима.

Я без задней мысли выскакиваю со своим «Батюшка, благослови!»
Они увидели меня и перестали спорить. Отец Тихон даже обрадовался.

— Вот, — говорит он, — Виктор сможет!

 — Виктор, — говорит он мне и смотрит так внимательно через круглые очки как у Берии, — ты же подвижник благочестия?

— Ну… батюшка… — Замялся я.

— Подвижник, подвижник! Я же вижу! — говорит отец Тихон и поворачивается к послушнику. — Вот, Вадим, я благословляю Виктору это сделать. Ну, мне пора в монастырь. Вадим, проконтролируй.

И быстро ушёл.

— Что делать-то? — спрашиваю своего непосредственного начальника. Вадим — комендант гостиницы.

— Сначала надо вырыть яму три на три и три метра в глубину, — говорит Вадим.

— Хорошо, вырою!

— А потом вычерпать игуменский туалет ведром и перенести в эту яму. И зарыть, конечно.

— Говно что ли?!

— Виктор! — говорит Вадим. — Это игуменский туалет, в игуменах нет говна, брат ты мой!

С тех пор я не бегал уже сломя голову брать благословение, а делал это с умом и по возможности в храме.
И желательно не у скитоначальника, игумена Тихона.

 

                                                Неподобный

 

 

В гостиницу вбежал дьякон Александр.

«Виктор, - сказал он переводя дух, - на половине Неподобного пожар!»

Дьякон Александр — помощник эконома. Он живёт на территории Скита в домике.
Домик разделён перегородкой. На второй половине обитает Сашка Неподобный, трудник с десятилетним стажем. Про него шутят: схи-паломник. Сашка ходит в длинном чёрном халате и скуфье. Вечный кандидат в послушники. Он слывёт придурковатым малым. Может запросто ругнуться матом или врезать кнутом, но это если его разозлить. А так ничего себе человек, и фамилия смешная.


Всего этих домиков, или как их называют по дореволюционной традиции — хибарок, двенадцать в Скиту. Они представляют историческую ценность. В одну из них приходил Гоголь к старцу Макарию. В другой жил преподобный Амвросий, с которого написал Достоевский старца Зосиму в «Братьях Карамазовых».


«Пожар?! - Я отставил кружку с чаем и побежал к коменданту, послушнику Вадиму. - Отец Вадим! Келлия Неподобного горит!»


Вадим выскочил в затрапезном подряснике. Заспанный.

«Виктор, - сказал он, - поднимай всех и звони в пожарку».

Скитские монахи и толпа паломников из гостиницы ринулись к хибарке дьякона Александра. Скитоначальник игумен Тихон тут же. «Господи помилуй», - шепчет он и перебирает чётки на ходу.

Смотрим в окна — внутри всё в дыму. Ничего не видно.

«Там же Неподобный», - сказал отец Тихон.

«Ну чё мы стоим, брат ты мой! - крикнул послушник Вадим. - Надо Сашку спасать».

Послушник Вадим — бакинский армянин. Его чуть не убили во время погромов. Спасли ещё советские мотострелки и на пароме через Каспий эвакуировали в Казахстан. Это сделало его хорошим человеком. И он, не раздумывая, бросился на крыльцо дома. Я за ним. Вадим с силой рванул на себя дверь и вырвал хилый замок.

Такого я не видел никогда: Сначала вырвался дым, потом появилось пламя. Оно свернулось в огненный ком и стало с гулом разворачиваться огромным ковром на нас. 
Вадим в невероятном прыжке, с места, словно кошка, метнулся в сторону и упал в снег.
Такой прыти я от него не ожидал. И от себя тоже. Я отпрыгнул дальше его.

Но огонь всё же задел меня — опалил полбороды. У Вадима сгорела его длинная коса.

Пламя загудело, стёкла лопнули, и огненные языки вырвались через окна наружу.

Мы стояли этим морозным вечером под звёздным небом и смотрели, как яростный огонь пожирает хибарку.
Круглая луна мертвенным светом освещала Скит. А посередине горел страшный костёр, в котором был наш друг Сашка. 

«Да, брат ты мой, - сказал послушник Вадим, - такая смерть...»

Потом приехали пожарные машины. Монастырь находится в 12 км от города.
Мы ждали, когда пожарные найдут останки Неподобного.


«А где я спать буду?» - раздалось у нас за спиной.

Все повернулись.
Александр Неподобный стоял с банным веником в руках и с пакетом, из которого торчали выстиранные вещи.

«Я печь затопил и в баню пошёл…» - сказал он.

«В тюрьме... - тихо сказал игумен Тихон, - в тюрьме ты будешь спать, Неподобный. - А потом сорвался на крик. - В тюрьме, ты понял?!»

Уходить из келлии, пока не прогорят дрова в печи, было строго-настрого запрещено.

Ни в какую тюрьму Сашка, конечно, не попал. Его поселили в гостиницу вместе со всеми паломниками. Спустя несколько лет он уехал в Богородицкий монастырь Тульской епархии и стал там послушником. Говорят, долго жить будет.

Нашёлся благодетель из Москвы, который взялся реставрировать за свой счёт, и в конце концов, хибарку восстановили через полтора года.

 

                                                             Ведро

 

 

«Слушай, Вова, — говорю я своему сменщику, — тебе ведро ночью не страшно выносить?»

«Не-а, — отвечает Вова и втягивает выползшую из ноздри соплю. — Ну чего бояться, Виктор? Бога надо бояться, а не темноты».

Мне становится стыдно.
Володя — болященький. Вырастила его бабушка. Родители-алкаши отравились палёной водкой.
И он действительно не боится.

Самая тяжёлая смена — ночная. Потому-что в паломнической гостинице туалета нет. Чтобы попасть в него надо выйти из Скита, обойти его по лесу вдоль ограды, и только на другой стороне вы увидите деревянный зловонный сарай с тремя дырками в полу.

Зимой сталагмиты из фекалий растут в его недрах и в январе уже показывают свои верхушки из отверстий.
Летом страшно смотреть в эти отверстия. Мерзкое месиво кишит червями и шевелится. Страшно подумать, что ежели пол подгниёт под кем-нибудь и рухнет.

Десять часов вечера. Беру старинный колокольчик и захожу в большую келлию на первом этаже. В ней находится двадцать двухъярусных кроватей. Таких, как в армейских казармах. Их и пожертвовал монастырю рядом расположенный полк ПВО.

Начинаю равномерно звонить, приговаривая: «Братия, отбой! Свет благословляется выключать!»

Тяжёлый воздух. Рабочая одежда трудников висит на спинках кроватей. Помещение погружается во мрак, только лампочка-ночник тускло горит синим светом.

Поднимаюсь на второй этаж. Здесь публика почище. Опять звоню.

«Ну, может я ещё почитаю? Через пять минут выключу сам, а?»

«Нет, — говорю, — не благословлено».

Всё. Выставляю около умывальников на первом этаже поганое ведро и закрываю дверь гостиницы на замок. Моя ночная смена вахтёра началась.

Зачем ведро? — спросите вы.
А затем, что половина обитателей первого этажа наркоманы и кому жить негде.
Наркоманы некоторые приезжают сами, некоторых привозят друзья из преступных бригад, а чаще всего — родители. Как например Диму Жукова из Москвы. Папа — полковник ФСБ, сын — овощ: стоит, всем улыбается, под кайфом.

Или вот Федя. Нервный отец на пинках ввёл его в гостиницу.

«Я, — говорит, — наручниками его на ночь к батарее приковываю… Помогите».

Говорит это, а сам через слово затрещину отвешивает своему чаду.
Надо же, мэр города Чехов.

И если эта братия выйдет ночью за забор Скита, то в поисках средств для приобретения наркоты, они многое чего успеют натворить под покровом темноты. Были уже случаи, знаем. Не раз обносили дома местных жителей.

Прошло полчаса. Кто-то спустился со второго этажа к ведру.

«Б-з-з-з-з-з», — забила струя о пустое дно.

По мере наполнения, звук будет меняться.
Вскоре заскрипела опять деревянная лестница.

Да что ж они, думаю, гады, специально что ли напиваются перед сном?

«Бульк-бульк» — это уже умывальник. Воду, кстати, тоже я таскаю в него.

Чистоплотный, зараза. Руки он моет, паразит.
Открывается дверь. Из келии выходит Федя, сын мэра.

«Фёдорыч, можно покурить выйти?»

«Федя, — говорю, — я на дурака похож?»

«Ну будь ты человеком! Курить хочу!»

«Ага, — говорю, — а когда ты утром сел срать, попыхивая сигаретой, прямо около колодца преподобного Амвросия на глазах экскурсии, ты человеком был?»

«Да чё-то замкнуло. Ломка»

«Федя, здесь у всех ломка, — говорю, — и что? Иди спать»

Он пошёл, но сначала нассял в ведро. Скотина. По звуку я понял — там уже половина.
В два часа ночи их как прорвало. Пошли один за другим. Я их стал почти ненавидеть, но виду не подавал.

«Фёдорыч, — сказал один из них, — ведро уже полное!»

Стой, думаю, терпи, неудачник, пока я не вернусь.
Надеваю резиновые перчатки. Осторожно беру ведро, чтобы не расплескать на себя. Выхожу. Темень. Лампочки в Скиту раскачиваются со скрипом на ветру. Но за оградой уже не видно ни зги. Включаю фонарь. Иду. Сверчки стрекочут, как на кладбище. Стараюсь не споткнуться о корни деревьев.

Невольно ускоряю шаг. Жуть подленько сжимает сердце. Иду всё быстрее и быстрее. Кажется, что дьявольские силы обступили Скит. Я всем нутром своим чую чьё-то присутствие. Ещё недавно сатанист зарезал трёх монахов на Пасху. Инока Ферапонта, инока Трофима и иеромонаха Василия.

С трудом сдерживаю себя чтобы не сорваться на бег. Сорвусь — весь в моче буду.
Вот и туалет. В него тоже страшно заходить. Прислушиваюсь. Захожу, быстро выливаю содержимое ведра в зловонное жерло. И вот я, громыхая ведром, уже бегу в Скит. Бегу, что есть мОчи. Ботинки громко стучат по земле…

Фу-у. Гостиница. Вытираю пот, открываю двери.
Там уже стоят три человека и ждут ведро. Спасибо, братия, думаю, наркоманы хреновы, что на пол не нассяли.

И такое было.

А утром пришёл Вова. Весёлый.

«Ну, что, Виктор, — говорит, — нормально смена прошла? Сколько вёдер вынес?»

«Нормально, — говорю. — прошла. Всего два ведра».

Вова встал перед иконой и стал читать вслух «Царю небесный», молитву перед началом всякого дела, а я пошёл спать.

 

                                                     Отец Зосима

 

 

У отца Зосимы суровая внешность. Он высокий и толстый, с окладистой седой бородой до самого живота.
Лицом похож на Льва Толстого.

В первый же день моего приезда в монастырь я пошёл в храм.
Наступал двунадесятый праздник — Сретенье Господне. Шло всенощное бдение. Как и все, я решил исповедоваться. Из алтаря вышли несколько иеромонахов-духовников с Евангелиями в руках и встали у аналоев в разных местах храма для исповеди паломников.

Народу — не протолкнуться.
Не меньше десятка автобусов из Москвы приехало. К батюшкам длинные очереди.
Вот тут-то я и заприметил отца Зосиму. Он стоял огромный и строгий, как ветхозаветный пророк и немилосердно ругал какую-то тётку. Та со смирением слушала его вразумление. Потом он накинул епитрахиль на её голову, прочитал разрешительную молитву и перекрестил. Всё. Тётка с благостной улыбкой отошла от батюшки. Следующая.

«Вот этот батюшка, — думаю, — мне и нужен».
И я встал в очередь.
Спустя некоторое время подошёл и мой черёд. Я рассказал, как на духу, мои согрешения. Но поучений, которых так жаждала моя душа, не услышал.

«Чё приехал-то?» — спросил отец Зосима.

«Ну, монахом хочу стать…»

«Монахом хочу стать… — сказал отец Зосима. — Ехал бы ты домой, парень. Женился бы, брат ты мой. Молодой ещё. На баб вон как, поди, смотришь».

Я онемел. Думал, скажут: «Оставайся. Мы так рады, что ты такой молодой бугай приехал к нам жить и работать в монастыре».
А тут — женись, брат, ты сможешь.
Засада.

Прихожу в гостиницу. Комендант, послушник Вадим Багдасаров, спрашивает, проверяет, значит, мою воцерковлённость:

«Был на исповеди?»
«Был».
«У кого?»
«У отца Зосимы».
«Он тебе, — говорит Вадим, — жениться не предлагал?»
«Ога, — говорю, — а ты откуда знаешь?»
«Да он всем паломникам это благословляет. — И отец Вадим пошёл наверх в келлию напевая „Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…“.

Стою, размышляю когда сподручней уехать, завтра или послезавтра. А вдруг он прозорливый этот отец Зосима, а?

„Да ты не переживай, — сказал отец Вадим уже со второго этажа. — Он мне пять лет назад тоже благословил жениться. — И продолжил напевать покаянный псалом, — "И по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое".

Нет, думаю, никакой он не прозорливец этот отец Зосима раз всем это говорит.
И я остался. Работаю. Несу послушание. Поставили топить гостиничную котельную.
Отца Зосиму не вижу. Он уехал служить на московское подворье монастыря. А тут смотрю — опять он появился. И бабёнка за ним ходит по пятам. И не какая-нибудь замызганная паломница, а цивильная тётка. Ухоженная. Сразу видно — из Москвы.

Он в храм — она за ним. Он из храма — она его до келлии провожает. Он в трапезную шествует, баба за ним волочится.

Мне интересно стало.

"Кто такая?" — спрашиваю у коменданта Вадима.

"А ты чё, не знаешь?" — говорит Вадим. — Ну, ты даёшь, брат ты мой!

"Нет, конечно. Расскажи".

Отец Вадим смеётся. Рассказывает:

"Приехала группа паломников из Ясенево. Пошли на исповедь. Попали к отцу Зосиме. Эта тётка была той группе.

Подошла к отцу Зосиме, исповедуется.
Он ей так, мол и так… А она, нет, батюшка, неправильно ты говоришь. Он опять её учит… Но тётка упорная, стоит на своём — не правильно это всё! Ну, отец Зосима с досады слегка и шлёпнул её по голове.
Он же таксистом калужским был, Зосима-то, до монастыря.
Тётка: "Как! По голове меня бить?! Да у меня в Патриархии родственники работают! Да я такую жалобу напишу! Да я… да я …"
В общем, тут же бежит на автобусную остановку и в Москву прямым ходом. Дома жалобу написала — и в Патриархию.

Едет и чувствует — голова перестала болеть.
А у неё приступы мигрени страшные были. Вот уже несколько лет мучалась от головной боли. А тут — нет их, этих приступов!
Разворачивается — и в монастырь. Приезжает, батюшка прости! И в ноги ему падает.
Братия понять ничего не могут. Идут себе на обед, вдруг тётка, которая орала, что Зосиму скоро выгонят, извергнут и прочая, валится ему в ноги и прощения просит!
Но ещё больше все удивились, когда она стала упрашивать ещё раз по голове её ударить.
Вот так и ходит за ним, как привязанная. К счастью для неё, отец наместник отправил Зосиму служить на московское подворье“.

Выслушал я, почесал голову. Мда.

„А может и взаправду, — думаю, — этот Зосима прозорливец и чудотворец? Мало ли…“

На следующий день иду через лес из Скита в монастырь. Смотрю, по лесной тропинке навстречу мне отец Зосима прогуливается, а за ним на некотором расстоянии семенит исцелённая им москвичка.

Он меня не узнал.

 

                                                       Настойка календулы

 

 

«Матушка Александра, можно цветки календулы собрать?» - спросил Виктор у заведующей подсобного хозяйства.

«А зачем тебе?» — сказала монахиня.

«Мазь для ног буду делать».

«Собирай, — сказала Александра, — только не все».

«Спаси Господи».

Виктор пришёл на склад, где нёс послушание кладовщика, с полной корзиной оранжевых лепестков календулы.

«Вот ничего себе, — сказал Вонифатьев, начальник Виктора, — зачем тебе столько?»

«Какую-то часть высушу, — ответил Виктор, — мазь сделаю, а другую часть на спирту настою».

«А на спирту зачем?»

«Ноги натирать. От варикоза помогает».

Вонифатьев, мастер спорта по классической борьбе и чемпион Москвы, невысокий лысоватый мужик, от удовольствия даже потёр руки.

«А технический спирт подойдёт?» — спросил он.

«Конечно. Только для наружного применения».

«Давай сделаем так, — предложил Вонифатьев, — у меня есть три литра спирта. Ты настаиваешь цветки на нём, и мы делим пополам. Идёт? Надо отцу Митрофану. У него ноги болят».

Вонифатьев водит дружбу с иеромонахом Митрофаном, начальником службы снабжения, и вообще, любит угодить братии.

«Идёт, — сказал Виктор, — давай спирт».

Вонифатьев принёс из загашника спирт. Виктор залил им цветки в трёхлитровой банке, закатал крышкой и поставил на сорок дней в тёмное место на складе. После сорока дней процедил через марлю и разделил на две части.

«Виктор, мне бы побольше надо, — сказал Вонифатьев, — я ещё отцу Стефану хочу дать».

Ладно, подумал Виктор, побольше так побольше. Мне — литр, а Вонифатьеву два.
Обе банки чистого настоя опять закатал. Протянул долю своему боссу: «Держи».

Спустя некоторое время Вонифатьев, наблюдая как Виктор жёлто-оранжевой жидкостью натирает ноги, попросил: «Витёк, может дашь мне ещё поллитра?».

«Да ты что, Александр, — удивился Виктор, — а твоя-то банка где? Закончилась? Я же тебе два литра дал!»

«Закончилась… Один в реанимации лежит, второй из келлии три дня не выходит».

***

Два вонифатьевских приятеля — дояр с коровника иеродиакон Амвросий, пьяница и матершинник, и мирской снабженец Вован, зашли на склад.
У Вована были ключи.
Слегка навеселе. Наступал Новый год. Искусились — выпили. И всё бы ничего, но мало.

Снабженец Вован, по долгу своей службы знал склад, как свои пять пальцев. Решил проверить, что можно загнать местным жителям за самогон. И наткнулся на банку с настойкой календулы.

«Смотри, — сказал Вован, — Сашка какую-то настойку затарил!»

Открыли. Понюхали. Спиртное. Отец Амвросий плеснул в кружку.

«Вовка! — сказал Амвросий когда попробовал, — заебательская штука! Спирт!»

А надо сказать, этот иеродиакон проработал в миру десять лет сталеваром и толк в спирте знал.

«Берём, — сказал Вован. — Потом Вонифатьеву скажем».

***

Виктор встретил Амвросия, когда тот, кряхтя и матерясь, поднимался по лестнице братского корпуса. Растрёпанные длинные седые волосы. Отдышка.

«Витюха, — сказал Амвросий, — так хуёво мне никогда в жизни не бывало… Вовка-то живой? Ну, ладно тогда». Потом добавил: «А пилось охуительно! Легко! Хорошая настойка получилась. Мы так и не поняли, что это технарь! А потом ка-ак скрутило!»

Железный организм бывшего сталевара выдержал и в следующий раз, когда они с Вованом отравились палёной водкой, купленной у местных жителей.
А вот печень Вована — не справилась. Он умер в больнице города Козельска, когда его привезли глубокой ночью на «скорой помощи».
Отец Амвросий тоже не остался в монастыре. Его выгнали за пьянку, и он сошёлся с какой-то бабёнкой из ближайшего городка.

 

                                                                    Рыба

 

 

В двенадцати километрах от мужского монастыря находится Шамординская женская обитель.
И вот решили монахини рыбу разводить и продавать, как это делали их предшественницы до революции.
Пустили мальков толстолобика в монастырский прудик, и дело пошло. Толстолобик рыба прожорливая. Вес набирает быстро. Поехали продавать на рынок. В Калугу. Встали за прилавок, рыбу выложили. Продают подешевле, торговля идёт бойко.

Час продают. Два продают. На третий час подошла местная братва.

«Как торговля?» — спрашивают.

«Слава Богу, — говорят монашки, — хорошо».

«Крыша какая у вас?» — спрашивают бандюки.

«В смысле?» — Не понимают монашки.

«Кому, спрашиваем, бабло отстёгиваете, чтобы торговать здесь?»

«Да мы, — говорит старшая монахиня, — у администрации рынка
разрешение получили».

«Понятно, — говорят бандюки, — а у нас не получили. Вы чё, тупые что ли? На рынке мы рулим».

Тут до монахинь дошло с кем имеют дело.

«Короче, — говорит бригадир, — то, что вы тут рыбой банчили — мы её у вас забираем. Будите платить — будете свою рыбу продавать. Не будете — нахуй с рынка».

И забрали у них рыбу. Вернулись монахини в монастырь все в слезах и с пустыми руками.

«Что случилось?» — спросила игуменья.

Монашки рассказали.

«Мда, — сказала матушка. — Идите».

Когда подопечные ушли, она набрала номер эконома мужского монастыря, игумена Досифея.

Отец Досифей колол дрова за баней. Было у него такое увлечение — с десяток чурок расколоть после обеда. Под тридцать лет, силы много. Сибиряк, родом с Омска.

«Батюшка. — Прибежал банщик Ваня. — Тебя к телефону срочно».

Досифей нехотя отбросил колун и пошёл в каморку банщика. Поговорил по телефону, и настроение его испортилось.

«Ванька, — сказал он, — сбегай за Сергием Мариупольским, да побыстрее».

Банщик, не мешкая, убежал.

Досифей взялся по новой за колун. Но теперь он работал зло. Колол чурки, будто врага убивал.

«Батюшка, благослови». — Появился Сергий Мариупольский. Высокий детина за сорок лет с бородой ниже пояса. Чистые голубые глаза лукаво улыбаются. Снабженец из мирян.

Отец Досифей благословил его и сказал:

«На сестёр шамординских калужские наехали, когда те рыбу продавали на рынке».

«Чё им надо?» — спросил Мариупольский.

«Денег, чё же ещё. Съезди. Разберись там как-нибудь. Прямо сейчас».

«Хорошо, батюшка. Благослови на дорогу».

Мариупольский сел в свою видавшую виды «восьмёрку» и рванул прямиком в Москву. К солнцевским. К Михасю.

Когда около рынка припарковалось десять машин из которых выпрыгнули стриженные парни в коротких кожаных куртках с битами в руках — все попритихли.

Приехавшие схватили за шкирку первого попавшегося чурку в полосатых штанах и лакированных штиблетах, спросили: «Где смотрящий этого Новоебуново?»

Смотрящий изменился в лице, завидев московских коллег.
Михась? Он же в международном розыске! Даже в страшном сне не мог представить — сам Михась к нему приехал на разборки.

Выяснилось, что монашки всё неправильно поняли. Им же, дурочкам, предложили охрану бизнеса. Что? Какие деньги? Век свободы не видать — бесплатно! Рыбу в долг взяли. Сегодня же деньги вернём. Где это? В Шамардино? Всё, уже поехали. Какой багажник? Пацаны, не надо!!!

«Михась, — сказал Мариупольский, — только без крови. Дело Божие. Пусть лучше монахиням помогают».

«Хорошо, — неохотно согласился Михась. — Повезло им».

С тех пор к монахиням на рынке никто не приставал. Рыночные бандюки каждое воскресение приезжали из Калуги в Шамордино, грузили толстолобика и отвозили его на рынок. Исправились.
90-е.

 

                                                    Бильбердович

 

 

Его звали все Бильбердович.
Он был наглым, назойливым и суетливым. Умные светлые глаза, казалось, проникают взглядом в душу. От этого становилось неприятно.
В первый раз я его увидел, когда зашёл на вахту подсобного хозяйства с братьями-паломниками-вахтёрами чайку попить.
Заварили, достали конфеты, ждём когда запарится.
Вдруг в открытое окно (а дело было летом) влетает галка и, нисколько не смущаясь, садится прямо на стол. По-хозяйски сунула клюв в мешок с конфетами, стала их вытаскивать и бросать на пол.

«О, Бильбердович пришёл!» — сказал молодой паломник по прозвищу Дедушка О.

Бильбердович посмотрел на него, подумал, подошёл и щипнул за палец.

«Жрать просит, — сказал Дедушка О и потряс рукой. — Больно шипается, зараза!»

«Дай ему что-нибудь, — сказал послушник Роман Свобода, глядя поверх очков на Бильбердовича, — а не то он задолбает всех».

Он здесь старший. В миру Роман Свобода был инженером-атомщиком. Сейчас он пенсионер и живёт в монастыре более десяти лет. Знает массу анекдотов и любитель почитать журнал «Крокодил». Что он делал и сейчас. Кто-то из рабочих притащил на вахту несколько годовых подписок за 70-е годы этого журнала (чтобы вахтёры не спали).

Дедушка О достал кусок хлеба и положил на стол. Бильбердович издал недовольный противный звук.

«Дедушка, — сказал Роман Свобода, — накроши ему, а то он будет орать как недорезанный».

«Умная тварюга, — сказал Дедушка и раздербанил кусок хлеба в мелкие крошки».

Галка (или галчонок) начал свою трапезу. Склював крошки, он насрал на стол.

«Сколько раз говорил — газету расстелать на стол когда Бильбердович прилетает?» — Опять оторвался от чтения Роман Свобода.

«Ему не нравится газета на столе».

«А мне, — сказал послушник, — не нравится его говно на столе, понял, Дудушка О?»

Бильбердович уже насытился к тому времени и стал развлекаться. То есть, тащить всё на стол, что может в клюве принести.

«Зачем он это делает?» — спросил я.

«А вот смотри», — сказал Дедушко О и кинул шариковую ручку в окно.

Бильбердович выпорхнул за ней, поднял с земли и прилетел на стол. Выпустил ручку из клюва и стал ждать, уставившись на Дудушку О своими свето-голубыми глазками.

Дедушка опять кинул, Бильбердович опять принёс.

«Это собака какая-то, а не птица». — Удивился я.

«Одним словом, Бильбердович, — сказал Дедушка О. — Жидыра».

Я не стал уточнять, почему Бильбердович ассоциируется у Дедушки О с жидами.

«Странное поведение, — говорю, — может он раньше домашним был? Его другие галки не обижают?»

«Что? — оторвался Роман Свобода от своего „Крокодила“, — Да этот оглоед сам кого хочешь обидит! Вон чё делает».

И впрямь, появились любопытные галки, которые заинтересовались движухой около вахты.
Дедушка О бросил им кусок хлеба. Только галки подскочили к куску, как на них налетел Бильбердович. Одной он так долбанул клювом в голову, что та перевернулась в воздухе. Другие опасливо отскочили.

«Монстр, — говорю, — этот Бильбердович».

«Жидяра», — сказал Дедушка О.

Нажравшись и наигравшись, Бильбердович улетел восвояси.

«Завтра прилетит?» — спросил я.

«Когда как, — сказал Дедушка О. — Бывает, по несколько дней не появляется».

Меня заинтересовала эта нахрапистая галка, и я стал частым гостем на вахте.
Бильбердович меня не боялся. Он вообще никого не боялся этот наглец. Как-то раз он вытащил у меня из кармана связку ключей от склада и положил передо мной. Я бросил ключи. Бильбердович слетал и принёс их. Это стало для нас игрой. Ключи очень нравились Бильбердовичу. Мы бросали сразу несколько предметов, и всегда выбор Бильбердовича останавливался на моих ключах.

«Бильбердович, жид пархатый, — ругал его Дедушка О, — я тебе юбилейный значок города Козельска бросаю, а ты, иуда, ключи выбираешь!»

Бильбердович смотрел на него серьёзными глазами и летел потом за моими ключами.

Так было и в то утро. До открытия склада оставалось полчаса, и я решил зайти на вахту выпить чаю.
Бильбердович уже расхаживал там по столу, маялся от безделья и пытался вырвать журнал у послушника Романа Свободы.

«Виктор, — сказал Роман, — поиграй с ним, надоел он уже, прости меня Господи».

Я достал ключи и швырнул их на бетонную дорогу подсобного хозяйства.

Эконом игумен Досифей уже прочитал перед строем рабочих «Царю Небесный» и «Отче наш».
Рабочие послушно стояли, сняв головные уборы. Все как один. Разговоры во время молитвы запрещены. Кому не нравится — увольняйтесь. Но, больше, чем платят в монастыре да ещё с полным социальным пакетом — во всей округе навряд ли найдёшь работу. Плюс бесплатный обед в паломнической трапезной.
Сокращённые майоры и прапорщики из соседней воинской части работали в монастыре плотниками и сантехниками. Всего рабочих было около трёхсот человек.
Игумена Досифея они боялись и уважали. Условия принятия на работу у него были простые: здоровый, женатый, и чтобы знал наизусть «Символ веры» и «Отче наш». В отделе кадров давали распечатку. Как выучишь — приходи с трудовой книжкой.

Ключи я швырнул, Бильбердович улетел за ними, а часть рабочих, человек так пятьдесят, потянулась к моему складу.
Сантехники за кран-буксами и смесителями, сварщики за электродами, плотники за гвоздями, шурупами и прочей мелочёвкой.
После рабочих пойдут братья монастырские кто за зубной пастой с щёткой, кто за тетрадями для учёбы в семинарии… В общем, как говорил мой напарник Саша с Курска, на складе есть всё — от батона до гандона.

Рабочие уже толпятся у склада, а эта тварь пернатая всё не летит обратно. Выглянул я в окно и на душе похолодело. Эта наглая скотина, морда воистину жидовская, сидит себе спокойно на крыше склада. Ключи в клюве. И не собирается обратно нести.

«Дедушка О, — говорю, — Бильбердович ключи зажал. Надо его как-то уговорить, чтобы он пасть раскрыл, а то Досифей скоро придёт».

Выскочили мы из вахты.

«Бильбердович, — кричим, — Бильбердович! Отдай ключи!»

Рабочие смотрят на нас, как на дураков, замолились, думают, паломнички.
Подбежали мы с Дедушкой к Бильбердовичу и свистим, и пальцами щёлкаем. Не помогает!
Тот смотрит на нас так презрительно сверху и даже башкой не крутит.

А время подошло уже склад открывать. Рабочие поняли в чём дело и присоединились к нам.
То ли Бильбердовичу шум не понравился, то ли рабочих недолюбливал, а снялся он с крыши склада и махнул на коровник. Мы за ним. На коровнике Бильбердович долго не задержался, полетел на мельницу.
На мельницу рабочие уже не побежали с нами, далеко, говорят.
Подкрались мы к мельнице и ласковыми голосами упрашиваем его:

«Бильбердович, Бильбердушечка, твою мать, будь благоразумным, отдай ключики, а не то мы тебе башку открутим, когда ты на вахту залетишь!»

Как будто он понимает… Но тут уж, знаете, рассуждать некогда, что этот жидяра понимает, а что нет. По крайней мере, слушает внимательно, не улетает.

Слышим, голос игумена Досифея у склада:

«Что стоите? Почему не работаете? Как нечем? А где Виктор?»

Бильбердович встрепенулся и полетел к вахте. Мы с Дедушкой, само собой, за ним.
Пробегаем мимо склада. Досифей изумлённо смотрит нам вслед.

А надо сказать, ломать двери склада бесполезно. Только если газосваркой вырезать квадратный метр железа.

Ну, думаем, сейчас Бильбердович на вахту прилетит и хана ему. Роман Свобода его закроет и мы ему все перья пообрываем. Но хитрый галчонок сел опять на крышу.

«Слушай, — говорю, — надо его как крыловскую ворону развести. Что он больше всего жрать любит?»

Дедушка О задумался.

«Фисташки, наверно, говорит. Да, точно — фисташки».

Я на пятой скорости рванул к продуктовому складу.
Там кладовщик Женька Зотов. Жирный парень. Недавно освободился. Кореш мой. Кладовщики всегда находят общий язык между собою.
Забегаю.

«Женька, говорю, фисташки срочно нужны!»

Женька посмотрел на меня, видит — не вру, и без лишних слов достаёт с полки упаковку фисташек.

«Келарю потом скажешь, что взял фисташки», — сказал он мне вслед.

Спасибо, Женька, скажу. Но попозже.

Когда я прибежал к вахте, Дедушка О что-то говорил Бильбердовичу. Тот, как всегда, слушал с серьёзным лицом. Вдалеке стоял злой Досифей, руки за спину, что говорило о его сильном гневе. За спиной эконома рабочие тайком хихикали в рукав.

«Вот, говорю, фисташки. Корми его Дедушка. Ты с ним больше общался».

Но Бильбердович, как только увидел орехи у меня в руке, забеспокоился, раскрыл свой мерзкий клюв и юркнул в открытое окно вахты.

«Пошёл нахуй!» — донеслось оттуда. Это Роман Свобода не выдержал.

А я подобрал ключи и направился к складу.

Бильбердовича не было больше недели.
То ли он на послушника Романа Свободу обиделся, что тот обматерил его, то ли на меня с Дедушкой О, что фисташек не досталось — не знаю.
Но как-то раз, уже под вечер он залетел на вахту, когда мы пили чай. Процокал своими коготками по столу и ущипнул меня за руку. Потом, наклонив голову вбок, посмотрел мне в глаза.
Я достал те самые фисташки, что взял у Женьки Зотова и высыпал перед ним.
Я же понимаю, что сам дурак. Нечего складскими ключами разбрасываться. Что с птицы возьмёшь?

Отец Досифей назначил мне епитимию — келейно сто земных поклонов каждый день. На месяц.
А Роману Свободе — пятьдесят по-старости, ибо нечего при игумене матом выражаться. Даже на Бильбердовича.

 

                                                             Предновогоднее искушение

 

 

Утро. Отец Досифей идёт по свежему снегу и осматривает хозяйственную территорию около гаражей. Заглядывает в каждый угол. Проверяет — всё ли хорошо лежит. А как же, ему положено, он эконом монастыря.

Пустынно. Сегодня рабочих нет. 30 декабря. Мирские отпущены на новогодние праздники.
Я иду из бани. Отец Досифей увидел меня. Его суровое лицо подобрело. Своих, экономских, он любит и в обиду не даёт. Мы у него, как у Христа за пазухой.

— Батюшка, говорю, благослови.

Благословляя, отец Досифей спросил:

— Виктор, как там у тебя на складе? Всё хорошо?

— Да, кажется, говорю, всё нормально.

— Снега, говорит Досифей, ночью много навалило. Убери возле склада. А то после Нового года не подойти будет.

— Хорошо, говорю, до обеда уберу.

— А как там, — спрашивает Досифей, — твой новый помощник?

Новый помощник — это Саша с Курска. Его привёл на Центральный склад Вонифатьев, вольнонаёмный кладовщик, духовное чадо отца наместника. Где он его откопал — не знаю. Знаю одно — Саша в свободное от послушания время работает на огороде у Вонифатьева.

— Да, нормально, — говорю, и пошутил. — Трезвый пока приходит.

— Угу, — сказал эконом и пошёл дальше осматривать территорию.

Я живу в угловой башне. Её зовут экономской. Потому-что обитатели её — сотрудники экономской службы. В башне имеется три этажа.
На первом этаже кабинет снабженца Сергия Мариупольского.
На втором — моя келлия и келлия Сергия Ульянова, который был кладовщиком дровяного склада и мастером бригады лесорубов.
На третьем этаже — Лёха Серба, инструментальщик.
Всё. Больше никого. Нам люто все завидуют. Даже монахи. Живёшь себе на отшибе. Никто не кантует на уборки и переборки овощей. Вид из окна на реку под откосом. Красота.

Зашёл в келлию, бросил вещи. Взял лопату.

— Ты куда? — спросил Ульянов из-за стенки.

— Снег убирать.

— Досифею на глаза попался? — Догадался Ульянов.

— Ага, — говорю, — да я и сам бы пошёл. Снега много выпало.

Ульянов вздохнул за стенкой. Он не сторонник физических нагрузок. И вообще он очень страдал. Из-за своей фамилии. Особенно, когда Мариупольский орал на всю башню с первого этажа: «Эй, Ленин, у тебя зелёный чай есть?»
Поскорей-бы его в иноки постригли, чтобы все забыли про его фамилию. Давно он здесь, около десяти лет. После института пришёл.

Подхожу к складу.
Вижу — что-то неладное. Свежих следов много натоптано. Дёрнул дверь — закрыто, но голоса слышны. Постучал — затихло всё. Достаю ключи, открываю.

На меня пахнуло перегаром и табачным дымом.
Захожу. За моим столом у двери сидит новый помощник Саша, с Курска который. Испуганно смотрит на дверь.

— Фу, — говорит он. — Я уж думал это Досифей!

Язык у него заплетается. На столе солёные огурцы, початая бутылка водки. Кругом валяются окурки.

— Ты не офигел, — говорю, — курить на складе, где всё заставлено растворителем и ацетоном?

— Саня! Кто там пришёл? — раздался голос Серёги Яцелека.

Яцелек — бывший джанкойский бандит. Покаялся и ушёл в балаклавский монастырь. Потом приехал сюда. Он работает на конюшне. Хорошо режет параманные кресты из можжевельника, которые продаёт в иконной лавке.

Я прошёл на голос.
Яцелек лежал на втором ярусе складского стеллажа. На третьем ярусе храпел младший брат моего непосредственного начальника Вонифатьева, Мишка.
Мишка весит около ста тридцати килограммов. И ростом метр восемдесят.

— Серёга, — говорю Яцелюку, — вставай. Досифей по территории ходит. Может зайти сюда.

— Какой нахуй «вставай», — пробормотал он, не открывая глаз.

Заворочался Мишка Вонифатьев. Стеллаж заходил ходуном.

— Чё? Кто здесь? Выпить есть? — сказал он, потом свесил голову и пьяно уставился на меня.

Вонифатьев-младший — келейник отца наместника, архимандрита Венедикта. И хотя он только кандиат в братию, даже иеромонахи лебезили перед ним.

— Чё, сдашь нас? — спросил он и усмехнулся.

— Миша, — говорю, — лучше уходите по-хорошему.

— Да пошёл ты… — лениво сказал Мишка.

Хлопнула дверь. Зашёл иеродиакон Амвросий, тот самый, который выпил настойку календулы на техническом спирте. С ним послушник Ромка Спирин, хохол с Донбасса.

— Парни, — сказал Амвросий, — там Досифей шарится, чуть меня не спалил.

Амвросий увидел меня.

— А, Витюха, привет. Как дела?

Говорит, а сам глаза прячет.
Ромка Спирин, весёлый хохол, ржёт. Ему смешно. Он ставит на стол ещё бутылку водки.

«Ничего себе, — думаю, — сходняк!»

— В общем так, — говорю, — после обеда прихожу — вас нет.

Вышел я из прокуренного склада и занялся уборкой снега.

После обеда всё осталось по прежнему.
Только Яцелек и Мишка слезли со стеллажа и сидели за столом, закусывали. А послушник Ромка Спирин и Амвросий улеглись на их местах. Видать, сморил сон и палёная водка.

Молча разворачиваюсь и ухожу.
Что делать? Вот так сказать эконому? Завтра же в монастыре их не будет. Эх!

— Ну, что убрал снег? — спросил Ульянов через стенку, когда я пришёл в башню.

— Убрал.

— Чё злой такой? — говорит Серёга.

— Да там у меня пьянка на складе.

 — Вот ничего себе! — сказал Ульянов и зашёл ко мне в келлию. — Что делать будешь? Досифею скажешь?

— Думаю…

Серёга поправил очки и сказал:

— Иди к старцу Илию. Он братский духовник. Если сразу Досифею скажешь — всех монахов против себя настроишь.

Ха, легко сказать «иди к Старцу». К схи-игумену Илию едут люди со всей России. Кто за благословением на какое-нибудь дело, кто за советом. Кто просто посмотреть на великого молитвенника.
Но делать нечего, пошёл. Эти непрошеные гости склад спалят. А там рядом пекарня, свечной цех…

Подошёл к братскому двухэтажному корпусу. У меня электронного ключа нет. Стою. Жду когда кто-нибудь из монашествующих будет заходить или выходить.
«Хоть бы, — думаю, — старец в келлии был».
Смотрю, приближается послушник Андрей Брынза, молдаванин.
Идёт улыбается. Брынза, по-моему, святой человек. Ни разу не видел чтобы он рассердился или плохое слово сказал. А послушания у него разные были: пекарь, дояр, трапезник.
Не от мира сего.

Скажет бродяга, который милостыню просит у монастырских ворот: «Андрей, пожрать дай чё-нить».
Тот пойдёт в братскую трапезную, наберёт на поднос лучшей еды и несёт это через весь монастырь.
«Андрей, кому несёшь?» — спрашивают его, а тот только улыбается в ответ.
Ну, думают, батюшке несёт, заболел кто-то из братии. А он бомжу — на, держи.
Доставалось ему на орехи за такие поступки, а он спокоен, видно, что хорошо ему на душе.

— Андрей, — говорю, — мне старец нужен позарез.

— Зачем?

Рассказал зачем. Брынза кивнул и ушёл.
Ну, думаю, этот блаженный сможет. Ему побарабану на эти кордоны, которыми оградили Старца келейники и духовные чада.

Возвращается.

— Пошли, — говорит.

Поднимаемся на второй этаж. В коридоре стоит Старец Илий в застиранном подряснике подпоясанным афонским кожаным поясом. Невысокий. Согбенный. Длинная борода. Но глаза живые.

— Что там у тебя, Виктор, на складе случилось?

Рассказываю. Старец внимательно слушает, перебирая вязанные чётки.

— Тише. Тише, Виктор, говори, — сказал он, когда я разошёлся. — Услышат.

Потом сказал: «Подожди» и скрылся в келлии. Вышел в драповом пальто и с палочкой: «Пошли на склад».

Брынза остался, а мы со Старцем направились на Центральный склад. Схи-игумен резво идёт, еле успеваю за ним. Хорошо, что стемнело. А то бы узнали Старца, сбежались бы все тётки приехавшие на паломнических автобусах.

Когда мы зашли на склад, все спали на стеллажах, сбросив товар на пол.

— Лесенка есть? — спросил Старец.

Я разложил стремянку. Отец Илий ловко поднялся по ней и стал дёргать за ногу Яцелека.

— Сергий! Сергий!

Тот сквозь сон борматал:

— Пшол вон! Да иди ты нахуй, заебал уже!

Потом открыл глаза и увидел перед собой Старца Илия.
Конюх потряс косматой головой. Посмотрел ещё раз. Точно, перед ним Старец.
Яцелек всё понял. Он свесился со стеллажа и заорал мне:

— Ты чё! Охуел?! Ты зачем Старца привёл?!

Хлопнула дверь в другом конце склада. Это продуманный иеродиакон Амвросий дал дёру.
Пьяный послушник Ромка Спирин истерично засмеялся: «Старец пришёл! Сергий, говорит, вставай! Ха-ха-ха!»
Проснулся и Мишка Вонифатьев. Тяжёлым взглядом смотрел на меня сверху.
Мой помощник, Саша с Курска, спрыгнул со стеллажа и не знал что делать. Он никогда так близко не видел знаменитого Старца Илия.

— Сергий, Михаил, слазьте с полок. Идите по келлиям, не пейте больше — увещивал их старец. Я держал стремянку, чтобы он не упал. — Господь не пощадил монастыри когда коммунисты пришли к власти из-за того, что там монахи так же творили непотребства в царские времена. Идите в келлии, я никому не скажу. Я не администратор, я духовник. Потом приходите ко мне на исповедь.

Но Яцелек лёг на спину и закрыл глаза.

— Если вы не прекратите, — продолжал Старец, — Виктор должен будет сообщить эконому. Это его долг. Имущество - монастырское. Сергий, ты слышишь меня?

Сергий молчал. Он был поражён моим поступком.
Старец вышел, я за ним следом.

— Что делать, батюшка? — спрашиваю.

— Через час, если не уйдут — звони Досифею.

Потом благословил меня и сказал:

— Ты сделал всё правильно, Виктор.

Я пошёл в келлию.

***

— Час прошёл, — сказал Ульянов через стенку.

Я встал с постели. Вышел в коридор и посмотрел в окно. Отсюда видно склад. Там горел свет.
Не ушли, значит.
Поднимаю трубку телефона.

— Алло. Батюшка…

— Бог благословит, — перебил меня игумен Досифей. — Что случилось, Виктор?

— На складе пьянка.

Досифей молчит. Потом спрашивает:

— Ты сразу мне позвонил?

— Нет, — говорю, — Старца Илия привёл сперва.

— Что он сказал?

— Если через час не уйдут, позвонить вам.


Я видел из монастырской башни, как Досифей энергичной походкой шёл на склад.

Наместник выгнал всех. Даже своего келейника, Мишку Вонифатьева.

 

                                                    Отец Патапий

 

 

«Батюшка, вам какой шампунь?» - спросил кладовщик Саня Вонифатьев.
«А какой есть?» - сказал отец Патапий.

Отец Патапий недавно перешёл к нам из монастыря Смоленской епархии. 
Он большой и рыжий. В очках.
Отец наместник для смирения отправил его на коровник. 
Коровник — это два раза в день ручная дойка. Ибо архимандрит Венедикт слушать не хочет об автоматической.

Поэтому братия, которые несут послушание на коровнике — частые гости на складе. В храме от них не должно вонять навозом.

«Вот «Лесной» хороший - говорит Вонифатьев, - Отлично запах отбивает».
«Давай, - сказал отец Патапий, потом посмотрел на складской электросамовар. - Чаем не угостите?»
«Да-да, батюшка. - Засуетился Вонифатьев. - Виктор, тащи ещё кружку».

Я принёс кружку побольше.

Батюшка благословил ястие и питие. Сидим пьём чай с сушками.

«Я видел, - сказал Патапий, - отец Михаил с иноком Савватием на «буханке» ещё до полунощницы уехали. Куда их в такую рань понесло?»
«В зону, - сказал Вонифатьев. - Они в Сухиничах колонию окормляют. Но со склада ничего не берут. Духовные чада отца Михаила пожертвования приносят».

Отец Патапий задумался. Потом говорит:

«Я тоже в Смоленской епархии в колонии служил».
«Ну и как?» - спрашивает Александр.
«Строгий режим, - говорит Патапий. - Сначала непривычно было».

Иеромонах помолчал и стал рассказывать:

«Служу первую Литургию в этой зоне. 
Перед Богослужением исповедовал зэков. После Евхаристического канона выхожу из алтаря с Чашей. Встал. Жду когда начнут подходить допущенные до Причастия.
А народу битком. Одно помещение в жилой зоне переоборудовали под храм. Освятили, и вот я служу там первую Литургию.
В общем, стою, жду. Но никто не подходит. Я понять ничего не могу. У меня уже рука устала Чашу держать. 
Тут староста храма, из осужденных, тихо так говорит: «Батюшка, здесь обиженные есть». 
«Какие, - говорю, - обиженные?
«Ну, опущенные, - поясняет староста. - А Чаша одна».

Смотрю я на эти лица и не знаю что делать. 
Причащать из разных Чаш, разделяя на обиженных и необиженных — не по Церковным канонам. 
Стою и молюсь в уме: «Боже, помоги. Вразуми меня, Господи!»

И тут, сам не знаю почему, пришли ко мне такие слова: 
«Вы, - говорю, - живёте по волчьим законам, а я живу по законам Божиим. Кто хочет подходите, кто не хочет — не надо».


Лицо отца Патапия стало строгое. Он как-будто опять оказался в той зоне строгого режима.


«И они стали подходить к Чаше, - продолжил он рассказ. - Все причастились. Как-то само собой так получилось. И не знаю, как они распределились. Никто словом не обмолвился».

«Ну, ладно, - сказал отец Патапий, допив чай. - Скоро дойка. Идти надо».

И ушёл, тяжело ступая.


Спустя десять лет я был на Пасхальной службе в селе Ильинском. 
После Богослужения все пошли разговляться на праздничную трапезу с иереем Александром. Среди нас было несколько человек приехавших с Донбасса.

«А помнишь, - говорят они между собой, - отец Патапий выстрелил, когда пистолет чистил?»
«Ха-ха! Конечно помню! Мы спали тогда. Укры, думаем! Вскочили все. А Патапий - это я нечаянно».

«Отец Патапий, - подхожу к ним, - это такой здоровый, рыжий батюшка с Оптиной пустыни?»
«Ага, - говорят, - точно!»
«Так он, - спрашиваю, - сам, что ли воюет?»
«Нет, - говорят ополченцы, - служит священником, да помогает оружие чистить и магазины забивать. Весёлый такой».

«Вы живёте по волчьим законам, а я живу по законам Божиим», - вспомнил я слова отца Патапия.

 

                                                           Борода

 

 

Когда я приехал в монастырь и стал трудником, решил отрастить бороду.
Для этого было несколько причин.
Первая: монахи все с бородами. Надо быть похожим на них.
Вторая: проблема с бритьём, ибо горячей воды в гостинице нет, а холодную в вёдрах носят из колодца.
Третья: интересно. Никогда бороду не носил, охота попробовать.

Не бреюсь день… два… три… Неделя прошла.

— Чё, Фёдорыч, — спрашивает меня паломник по прозвищу Дедушка О, — бороду отращиваешь?

— Ага, — говорю.

— А благословение взял на это?

— Зачем, — спрашиваю, — благословение?

— Как зачем, — говорит Дедушка О, — чтобы росла нормально. Я вот без благословения стал отращивать — чешется — мОчи нет! До крови расцарапывал. А как взял благословение у игумена Тихона — и всё! Прекратилось, не чешется.

Дедушка О погладил свою густую рыжеватую бороду.

Чувствую, что у меня подбородок зачесался. «Ну, — думаю, — началось. Надо быстрее благословение взять».

Встал у ворот. Жду, когда батюшка какой-нибудь мимо пройдёт.
И вот наконец-то идёт. Как потом я узнал — отец Роман, бывший школьный учитель.

— Батюшка, — говорю, — благослови бороду не брить!

— Что, вообще бриться не будешь? — Смеётся отец Роман.

— Да, — говорю.

— А домой когда поедешь, будешь благословение брать побриться?

— Да, — автоматически брякнул я, окончательно сбитый с толку.

— Хм, — усмехнулся отец Роман, — делай как хочешь.

И пошёл дальше.

А борода тем временем чешется всё больше и больше. Может это у меня нервное что-то началось?

Смотрю, идёт отец Илиодор. Кадилом машет.
Отец Илиодор — странный монах. Говорят, он до того как воцерковился — был комсомольским руководителем. То ли секретарём райкома, то ли ещё выше.
Отец Илиодор не священник. Он — архидиакон. Вокруг него всегда люди: какие-то убогие, тётки, бабки, дети… У него полные карманы просфорок, ладана, бумажных иконок, конфет, которые он раздаёт направо и налево.
Каждый трудник знает: нет денег на обратную дорогу — иди к отцу Илиодору, даст. Но дураком он не был, наведёт сначала справки — кто этот паломник и как работал.

Он хоть и был армянином, но человек отзывчивый.
Подойдут приезжие тётки к нему: «Отец Илиодор! Нам бы в Шамордино съездить!»

— Сейчас что-нибудь придумаем, — скажет Илиодор и пойдёт на автостоянку в сопровождении паломниц.

Идёт высокий, кряжистый. Мантия на ветру развивается. Нос орлиный. В руке кадило с дорогим афонским ладаном дымит. Выберет автомобиль побольше, BMW какой-нибудь, обойдёт вокруг с каждением, так что ничего от дыма не видно, а потом скажет ошарашенному водителю:

— Слышь, отвези матушек в Шамордино.

Тот ответить не успеет, а Илиодор уже командует: «Садитесь!»

И никто ни разу не отказал. Ибо авторитет и популярность отца Илиодора были незыблемы. Считали даже за честь выполнить просьбу самого отца Илиодора.

Наместник, архимандрит Венедикт, что только не делал, желая отучить Илиодора от привычки ходить с кадилом вне храма. И на коровник посылал, и монашескую одежду отбирал, заставляя ходить в мирском. Тщетно.

И даже Старца Илия на земные поклоны ставил посреди трапезной из-за того, что духовное чадо Старца, сиречь Илиодор, такое непослушное. "Илий, пятьдесят земных поклонов! - закричит бывало красный от гнева архимандрит во время обеда. - Илиодор твой опять с кадилом по посёлку лазил!"

Но Илиодор стал только прятать кадило под мантию. Идёт такой, а у него из-под одежды дым валит.

Вот этого-то архидиакона я и увидел, когда меня терзали сомнения насчёт бороды.

— Отец Идиодор! Отец Илиодор! — кричу я.

Илиодор останавился. Кадильный дым окутывает его.

— Чё надо, Виктор? — спросил он.

Память у него была отличная. Мельком услышанное имя он никогда не забудет. Знал всех в округе поимённо.

— Бороду хочу, - говорю, — отрастить. Надо брать на это благословение или не надо? А то чешется!

— Вот смотри, брат ты мой, — говорит Илиодор, — ты когда блудил, благословение брал?

— Нет, — говорю.

— А перед тем, как водку пить, брал?

— Нет, конечно!

— Плохие дела мы творим сразу не задумываясь, никого не спрашивая, а как хорошие, так размышляем - делать или нет без благословения! Отращивай, — говорит Илиодор. — Видишь, я же с бородой хожу. 

Его чёрная борода с проседью, болталась на ветру в кадильном дыму.

— Так чешется сильно. Говорят что благословения нет, из-за этого.

Илиодор вытащил из бездонных карманов кусок туалетного мыла.

— На, — сказал он. — В баню сходи. Чесаться не будет.

 

                                                    Одержимый

 

 

Третья неделя по Пасхе, Святых жен-мироносиц.
После Божественной Литургии, по монастырскому уставу, начинается Крестный ход вокруг храма. Священники и дьяконы в красных облачениях выстраиваются посередине перед алтарём. Выносятся хоругви. В руках священников кресты с горящими пасхальными трисвечниками.

«Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!» — раздаётся в храме.

Колона из двух шеренг священнослужителей двинулась к выходу. Толпа паломников потянулась за ними.

«Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!»

«Христос анести!» — «Элеос анести!»

Все весёлые, невзирая на усталость от длительной монастырской службы.
Вдруг дикий вопль прокатился по храму и ушёл ввысь под купол. Нечеловеческий вопль. Как будто дикое животное орало в последние минуты жизни. Огромное животное. Ярость и боль клокотали в этом рёве.

Вопль повторился ещё и ещё раз.

Но крестный ход не остановился. Под пасхальные возгласы все выходили из Казанского храма.

У распятия, Голгофы, лежал человек. Он рычал и вопил на каком-то непонятном языке. Тело его изгибалось. Злоба сквозила в его криках.

«Мам, что это такое?» — спросила девочка.
«Пошли, пошли, — сказала мама, — это бесноватый».

Все обходили бьющегося на полу одержимого.

Монах Пантелеимон, суровый подвижник благочестия, подошёл к нему с чашей крещенской воды. Он взмахнул кропилом и обильно обрызгал болящего. Бесноватого будто кнутом протянули.
«А-а-а-а-а! — вырвался из него хриплый вопль. Бесноватый выгнулся дугой. — О-о-о-о!»
Крещенская вода словно расплавленный свинец приносила боль одержимому.
Пантелеимон принялся кропить его, широко размахивая кропилом

Потом бесноватый затих. Пантелеимон с другим монахом вынесли его из храма.

***

Я сидел на вахте, когда он, спустя пару часов, вошёл в гостиницу. Высокий и худощавый. Средних лет. Сосредоточенный.

— Я сегодня уезжаю, — сказал он.

— Хорошо, — сказал я и позвонил коменданту гостиницы, послушнику Вадиму Багдасарову. — Отец Вадим, тут брат уезжает…

— Кто?

— Ну, тот… в храме который.

— Понял.

Вадим Багдасаров спустился из келлии на втором этаже. Пожал руку мужчине.

— Уже уезжаете? — спросил Вадим.

— Да. Завтра на работу.

Послушник протянул ему паспорт (документы, удостоверяющие личность паломников, хранились у него в сейфе в келлии)

— Ангела-хранителя, — пожелал Вадим.

— Спаси, Господи, — ответил мужчина, забрал свои вещи и ушёл.

— Мда, брат ты мой, — сказал задумчиво Вадим, наблюдая как мужчина удаляется по тропинке в лесу.

— А где он работает? — спросил я.

— В милиции, — сказал Вадим. — Шишка. Среди них много болящих.

— Он знал до сегодняшнего дня, что бесноватый?

— Конечно, брат ты мой. Он раньше часто сюда приезжал. Сейчас реже.

— И постоянно так орёт в храме? — спросил я.

— Нет. Сегодня, говорит, у него голова во время службы заболела, он взял и помазал маслом из лампадки у Голгофы.

— А почему так?

— Виктор, брат ты мой, — послушник Вадим уставился на меня своими чёрными армянскими глазами, — ты Апостола читаешь?

— Да.

— Так что тогда спрашиваешь? Что сказал апостол Павел? «Предати таковаго сатане во измождение плоти, да дух спасется в день Господа нашего Иисуса Христа».

Потом Вадим потёр ногой затоптанный паломниками пол и сказал: «Плохо вымыл, брат ты мой. Наведи порядок».

И пошёл устало наверх отдыхать свою келлию.

 

                                              Чабрец

 

 

Паломники дали ему прозвище — Паниковский.
Почему — не знаю. Знаю только одно, поэт он был от Бога. Как-то раз, смеха ради, он на лету сочинил эпитафию для Вани-банщика:

«Благодаря ему
топилась баня
здесь спит схи-пьянь
паломник Ваня»

И Ваня захлебнулся водкой у себя дома, где он пил горькую всё время, когда не жил в монастыре.

Не обошёл и меня своим вниманием Паниковский.
Заметив в лесу, как я собираю лекарственные травы, он тут же объявил всем:

«Враг жидов
травы ценитель
Виктор Фёдорыч — целитель»

Целитель, так целитель. Я не против. У меня имелась книга «Фитотерапия», которую подарил мне заядлый травник иеродиакон Феодосий, чуваш. И я её прочитал от корки и до корки.
В те времена, увлечение травами в монастыре было повальным. На полевом стану вместо чая заваривали цветы первоцвета, после которого хотелось завалиться в грядку со свеклой, которую мы пропалывали. В трапезной на подсобном хозяйстве поили мелиссой и мятой холодной, а келарь Феодосий усиленно запасался липовым цветом, когда удавался урожайный год. «От простуды помогает», — говорил он, лично укладывая бумажные мешки с высушенными цветками.

Как-то раз, один паломник, уезжая, спросил меня: «Фёдорыч, тебе чабрец нужен?»
«Нужен», — говорю.
«Хорошо, — сказал паломник, а родом он был из Курской области. — Привезу в следующий раз. У меня бабушка его насобирала — девать некуда!»

Он уехал, а я забыл наш разговор.
Но тот паломник не забыл. И привёз целый мешок, утрамбованный пахучей травой.
Чабрец, или богородицкая трава, имеет душистый и пряный запах.
«Обладает седативным свойством. Отхаркивающее и противовоспалительное, — прочитал я в своей книге.

«Хорошо, — подумал я. — Буду пить!»
Раздобыл на подсобном хозяйстве пятилитровый стальной термос из комплекта комбайна «Дон-1500» и принялся заваривать с чёрным чаем. Но так как пять литров — это не чашка, мне понадобились компаньоны. И они нашлись: Андрюха Бедин, сын кемеровского министра культуры, бывший наркоман и студент мединститута, который скрывался в монастыре после драки с соседом по гаражу, ФСБшником. И Дедушка О — тоже бывший наркоман, который приобрёл специальность «лаборант химического анализа» в одном из калужских техникумов.
Карьеру свою он начал в химической лаборатории какого-то завода.

«Фёдорыч, — говорил он. — Я десять лет был пьяный. Каждый день!»

Лаборатория работала хорошо. Им разрешалось в конце рабочего дня пробовать свою продукцию. Не выходя с товаром за стены лаборатории. И вот он, Дедушка О, в монастыре.
Что именно произошло — Дедушко О не говорил. Не говорит — и не надо. Его дело.
В общем, пьём чай. Каждый вечер. Со вкусняками, что притащили благодарные паломники мне на вахту за день. Пот льёт ручьём по раскрасневшимся лицам.

«Знаешь, Фёдорыч, — говорит Дедушка О, — я спать лучше стал после чабреца!»

«А мне морду никому набить неохота», — говорит Андрюха Бедин.

Впрочем, он всё-таки разбил, но не лицо, а яйцо куриное о голову инока Савватия. Андрюха нёс послушание в братской трапезной. Его выгнали, и он поехал искать счастья в Курско-Коренную пустынь.
И пришлось нам с Дедушкой О приговаривать термос с чабрецом вдвоём.
Втянулись. Других между делом угощаем. Чаепитие вошло в привычку.
Минул год.

Сердобольная Дедушкина мама навестила родную кровинушку.
Привезла тёплые вещи. Угощения. Нарадоваться не может — вот какой её сын красивый и трезвый! Прослезилась даже. Раньше она бы копейки не дала своему непутёвому сыну, а теперь, когда он исправился — что бы не дать? И протянула десять тысяч. На чай-конфеты и всё такое.

***

Когда Дедушку О заволокли в гостиницу — я его не узнал. Синюшное лицо. В блевотине и пене…

«Фёдорыч, — просипел он, — я чуть не дрыгнул»

И его поволокли дальше.

***

Когда деньги легли в его руку, Дедушка О подумал: «Надо отметить! Почему — нет? Больше года хожу трезвый, как стёклышко. Немного можно».

Снял в посёлке комнату на сутки. Продукты были — мамины. Осталось только водки купить. А собутыльники сразу нашлись. Из трудников с подсобного хозяйства, которые истосковались без простых человеческих радостей.

Приготовились. Разлили. Выпили.
«Чувствую, — рассказывал потом Дедушко О. — Не пошла! Ну, я решил её второй протолкнуть. Ещё опрокинул. Поплохело. И блеванул прямо на стол с водкой и закуской. И не просто блеванул, а словно из огнетушителя пошла пена струёй. Всё загадил! А потом рухнул. Всё, думаю, умру. А из меня всё прёт и прёт. Никогда со мною такого не было».

Удивился я услышанному от Дедушки О. Всё думал, почему так получилось.
А тут случай подвернулся. Смотрю, гуляет около гостиницы по лесу игумен Фёдор. Восемьдесят три года ему тогда было. Царство ему Небесное, почил в Бозе в 2004 году.
Так вот, хоть иеродиакон Феодосий, келарь и чуваш, общепризнанный монастырский мэтр фитотерапии, а про отца Фёдора говорил: «Куда мне до него. Высота!»
Вся келлия игумена увешана травами и корешками. Различные цветы сушатся на подоконниках и на полу на расстеленых газетах. Сам видел, когда из трапезной ему обед приносил.

Выскочил я из своей вахты и к нему.

«Благослови, батюшка, — говорю. — У меня вопрос есть!»

«Бог благословит, — говорит игумен Фёдор. — Как звать-то тебя? Забыл уже».

«Виктор», — говорю.

«Виктор — победитель, — говорит старец. — Что у тебя?»

Я ему и рассказал всё.

«Почему, — говорю, — так получилось?»

«А травку какую-нибудь пили?» — спрашивает игумен Фёдор, немного подумав.

«Пили, — говорю, — чабрец с чаем. Каждый вечер. Целый год».

«Ну, что ж здесь удивительного, — усмехнулся старец. — Чабрец — и целый год! Исстари чабрец пили, чтобы от винопития избавиться, молодой человек. Вот реакция и произошла».

Стою. Рот разинул. Вот дела!

«А в книге, — говорю, — не написано!»

«В книгах, — отвечает старец, — много чего не написано. Спрашивать надо, молодой человек».

А потом добавил:

«Виктор, ты спроси у паломников, может кто желает мне помочь траву пособирать сейчас, а то нагибаться тяжело. А здесь подожду».

Когда я объявил о просьбе игумена Фёдора в гостинице, вызвалось больше десятка добровольцев.
Я выбрал мужика с самой пропитой рожей. Авось, полезного чего узнает.

 

 

Комментарии (134)

1 2 3

 

в центре игумен Досифей (рассказ "Предновогоднее искушение")

ошуюю Досифея - Старец Илий (рассказ "Предновогоднее искушение")

одесную Досифея - игумен Филипп (рассказ "Кудряшкин")

 

 

архидиакон Илиодор (рассказ "Борода")

здесь он постарел на 20 лет

иеромонах Патапий (рассказ "Отец Патапий")

 

#3364526 09.10.2017 13:25 Deyzi

с лицами то ещё интереснее! ))

#3364529 09.10.2017 13:29 Deyzi
писарчук, 08.10.2017 19:42

ААА коровка - пикассовский бычок! yeslaugh

#3364531 09.10.2017 13:31 Deyzi

Немного прекрасной музыки и альтернативы 

#3364534 09.10.2017 13:36 Deyzi

ответ на комментарий пользователя Deyzi : #3364531

Ну, кайфовый же!! Вот умеют они в своём мрачном католичестве быть такими. А наши всё серьёзные какие-то слишком. Да? Не? )

ответ на комментарий пользователя Deyzi : #3364534

поёт иеродиакон Рафаил, келейник Старца Илия

католики отдыхають

 

он на пасеке нёс послушание

там пасека огромная. на кочёвку 1000 ульев вывозят

есчо вариант

#3364582 09.10.2017 15:39 Deyzi

ответ на комментарий пользователя барон Мюнхаудзэн : #3364578

laughкакой смешной laugh

 

#3364583 09.10.2017 15:40 Deyzi

ответ на комментарий пользователя барон Мюнхаудзэн : #3364580

не, но я третий раз слушать уже не буду )))

знаю одного схиархимандрита

он с Одессы. настоящий одессит. фамилия Рейдман

там 20 лет назад я хохотал целыми днями, слушая его

это было нечто. например, говорит проповедь

там упоминается казачество. он задумывается и говорит: "Ну, какое тперерь казачество? там же одни евреи!"

#3364586 09.10.2017 15:48 ShobVamVsem
Дамы в видосике вполне епапельные мелькали. Я бы при таких постиснялсо бы про пчёлок исполнять

к этому одесситу, а зовут теперь его Авраам

пришёл миллиардер Алтушкин за пользой для души

Авраам ему и говорит: "У тебя денег много, человек ты верующий, построй ты монастырь!"

Алтушкин взял и построил.

не восстонавливал, а с нуля. я там был. это бомба!

там теперь иван-чайное производство.

ответ на комментарий пользователя ShobVamVsem : #3364586

заметил, что там еврейки есть?

евреи они к духовным людям, как мотыльки на огонь слетаются

ShobVamVsem, 09.10.2017 15:48
Дамы в видосике вполне епапельные мелькали. Я бы при таких постиснялсо бы про пчёлок исполнять


самая красивая, я уж не помню, то ли жена заместителя Алекперова, то ли тогдашнего губернатора

и ты, кста, не Рафаил.

#3364591 09.10.2017 15:56 ShobVamVsem
То исть песенка шоб инвестиции ...шоб?

о! вспомнил случай, как я с Сашей Маршалом замок размораживал

надо написать

#3364682 09.10.2017 21:18 писарчук

писарчук, 09.10.2017 21:18


yes

Евгений Староверов выдал на-гора несколько остросоциальных стихотворений

и одновременно лиричных

я бы назвал их "Подводя итоги жизни"

вот отрывок одного из них:

Где ожидает мокрой глыбой, неся себя через поля, река, беременная рыбой, седая, как сама земля.

рассказ "Борода" добавлен в блог

#3365277 11.10.2017 15:34 писарчук

писарчук, 11.10.2017 15:34


иллюстрация к рассказу "Борода" добавлена в блог

спасибо, Денис

#3367249 16.10.2017 23:18 писарчук

Ждём новых рассказов

рассказ "Одержимый" добавлен в тело блога

жду иллюстрацию от Дениса

#3367564 17.10.2017 16:52 писарчук

#3367568 17.10.2017 17:05 bolshoy

что это за королева с месячными и поверженной пешкой на шахматной доске?

ответ на комментарий пользователя bolshoy : #3367568

вы удаляетесь из чата за непонимание искусства Дениса

 

писарчук, 17.10.2017 16:52


рассказ "Одержимый" молодого русского гениального писателя

иллюстрирован!

спасибо Денису

рассказ "Чабрец" добавлен в тело блога

жду иллюстрацию от Дениса

#3368507 19.10.2017 18:13 писарчук

писарчук, 19.10.2017 18:13


иллюстрация к рассказу "Чабрец" добавлена в блог

спасибо Денису

1 2 3
Чтобы оставлять комментарии вы должны авторизироваться
 
 
 
 
Опубликовать произведение       Сделать запись в блоге