Двенадцать дней прошло с тех пор, как я очнулся в Лазарете – так сестры сами называют несколько изб, отгороженных от леса дощатым забором.

Весь день вьюжит. За окном ни черта не видно, и мне скучно.

Я по-прежнему очень слаб. С трудом самостоятельно выхожу в сени. Там стоит ведро, выполняющее функции туалета. Если ты мочишься, приходится одной рукой держать свое хозяйство, а второй опираться о стенку. Если ходишь по-крупному – нужно ухватиться за ручку двери. Пока занят процессом, гениталии успевают скукожиться, а задница – пойти пупырышками. Температура в сенях отличается от той, что на улице, градуса на три, не больше.

После того, как я познакомился с матерью Аданой и Данаей, приходили другие. Они называли себя сестрами.

Сестра Идель. Сестра Суфта. Сестра Кальма. Сестра Лота.

Я лежу и слушаю вой вьюги. Слушаю царапанье веток по стеклу. Слушаю храп соседа.

Когда смотреть не на что, остается только слушать. Впрочем, и это со временем надоедает.

Всего в Лазарете шесть женщин и один мальчик. Женщины называют себя сестрами ордена святого Иакима. Мальчик у них кто-то вроде прислуги. Это видно по пренебрежением, с которым они к нему относятся.

Сосед-водитель временами становится очень словоохотлив. Адекватным собеседником, правда, назвать его можно разве что с большой натяжкой. Он любит по несколько раз повторять какое-нибудь слово. Или целую фразу. Как будто боится забыть. Он произносит слова медленно. Как бы пробует их на вкус. Не знаю, был он таким всегда - или это авария так на него повлияла.

Он рассказал, что в аварии выжили все. Кроме грудного младенца и одного старика. Старик, по словам водилы, был совсем уж дряхлый. Дышал, что называется, на ладан. Удивительно, как у него вообще хватило сил на то, чтобы без посторонней помощи залезть в автобус.

Сестры ордена святого Иакима появились сразу. Словно заранее знали об аварии. Водила не терял сознания и видел, как они молча вышли из-за деревьев. Как принялись уносить раненых. Мальчишка бегал вокруг и смеялся.

Где сейчас остальные пассажиры, водила не знает. Возможно, они в соседних избах. На вопрос – как далеко от Лазарета до ближайшего города (села, деревни) ответить тоже не может. Сестры, по его словам ничего не говорят. Делают вид, что не слышат.

«Делают вид, что не слыыышат», - он повторил это раза три. Он так достал этими повторами, что от злости я чуть не обматерил него. Но вовремя остановился.

Надо беречь нервы. И вообще – кто знает, может, этот красномордый мужик с огромным, как у беременной бабы, животом и проплешиной почти во всю голову, мне еще пригодится. В конце концов, он здесь единственный, кто не имеет никакого отношения к сестрам и их ордену. Так что теоретически мы с ним принадлежим к одному лагерю.

Я с трудом верю, что все происходящее – не сон.

Серьезно.

Как-то раз, в одиннадцатом классе, я проснулся посреди ночи. Посмотрел на часы. Было двадцать минут третьего.

Если я просыпаюсь и не могу заснуть, то обычно включаю телевизор. Или книжку читаю. Вот и в тот раз решил подняться и включить свет. Но краем глаза заметил какое-то движение. Повернув голову, увидел перед собой темный силуэт. У силуэта было мое лицо.

Я закричал. И только тогда проснулся. По-настоящему. Оказалось, все это время я спал, хотя мысли были абсолютно ясными. Мыслями бодрствующего человека.

Это я к тому, что и сейчас порой возникает такое же ощущение.

Я слышу треск поленьев в печке.

Чувствую запах супа, который был на обед.

Слышу, как сосед возится на койке.

Но иногда кажется, что сейчас произойдет что-то – и я проснусь. Только это «что-то» - то, что будет предшествовать пробуждению –меня не обрадует.

Многие вещи, с которыми я здесь столкнулся – их просто не может быть. Ну, то есть в реальной жизни. Взять хотя бы Хом.

Хомы – те самые пушистые кишкогрызы, которые в ночь пробуждения напугали до усрачки – выполняют терапевтическую функцию.

Они прогрызают отверстие в животе и забираются внутрь. При этом от кровотечения ты не умираешь – слюна Хом содержит вещества, способствующие свертыванию крови. Сразу после того, как он проникает в твои внутренности, рана начинает заживать. Края срастаются у тебя на глазах.

Попав в живот, Хома поднимается вверх. К солнечному сплетению. Каждый раз ты чувствуешь, как он перебирает тонкими ножками.

Кстати, помимо прочего, в слюне Хом содержатся еще и какие-то обезболивающие вещества. Так что боли на самом деле не ощущаешь. Ну, то есть почти не ощущаешь. А все эти крики и дерганья, которые я выдал в первый раз – скорее от страха, чем от боли.

Когда чувствуешь, как внутри тебя копошится что-то живое – к таким вещам невозможно привыкнуть. Но со временем все-таки учишься держать себя в руках. По крайней мере, не орешь.

Оказавшись под солнечным сплетением, Хома выделяет из анального отверстия фермент, который способствует заживлению тканей.

То есть он гадит лекарствами. В прямом смысле.

Ножки Хомы начинают очень мелко и быстро вибрировать на одной частоте с клетками тела.

Обо всем этом мне рассказала Даная.

Я не понял тонкостей, но суть в том, что, пока Хома внутри, все виды тканей – особенно костных - восстанавливаются с поразительной скоростью.

Даная приходит каждый день.

Когда я не мог говорить, она сидела на краешке кровати и успокаивала. Рассказывала, что слюна Хом блокирует некоторые функции мозга. Например, те, что отвечают за речь и передвижение. Это необходимо для лечения.

Когда я вспомнил – как нужно говорить – то спросил у Данаи, куда деваются Хомы после того, как выполняют свою работу. Сам я не могу этого знать, потому что всегда отключаюсь минут через пятнадцать-двадцать после начала сеанса.

По ее словам, они вырабатывают себя и превращаются в пюреобразную массу, которая выводится из организма вместе с калом.

Пару раз я пристально изучал ведро в поисках кусочков костей или волосков. Как ни старался, ничего не разглядел.

Пять дней назад мне перестали приносить Хом. Чему я, само собой, несказанно рад.

Я ни разу не спросил у Данаи, когда нас отпустят «в мир». То есть - когда за нами кто-нибудь приедет. Почему-то боюсь это сделать.

Один раз почти решился. Но в тот момент, когда уже открывал рот, Даная так на меня глянула – в общем, охота говорить сразу отпала.

Может, она читает мысли?

Я уже ничему не удивлюсь.

* * *

Ночь.

Над моей кроватью – картина. На картине какой-то мужик с неприятной, как у сестер, улыбкой.

Человек одет в просторное одеяние, похожее на мексиканское пончо. Голова кажется слишком большой по отношению к телу. В одной руке он держит открытую книгу. Вторая обращена раскрытой ладонью к тому, кто смотрит на картину. То есть ко мне.

У него за спиной пустынная каменистая равнина, посреди которой возвышается какое-то строение. Полностью его не видно. Видны только торчащие из-за плеча мужика башенки и шпили.

Все детали картины прописаны мастерски. До мельчайших подробностей – например, складочек на одежде мужчины. В связи с этим удивляет лицо. Оно абсолютно, безнадежно неживое. Глаза смотрят в пустоту. Такое ощущение, что на рисунке изображена изготовленная в человеческий рост кукла.

От Данаи я узнал, что это и есть святой Иаким.

Иаким. Странное имя. Никогда не слышал такого.

То же самое можно сказать и про имена сестер. Они кажутся какими-то ненастоящими. Искусственными, как синтетический белок.

Я разглядываю картину.

Долго.

Очень долго.

И через некоторое время кажется, что человек с картины тоже разглядывает меня. Кажется, что усмешка на его губах исчезает. Что глаза из пронзительно-голубых становятся черными. Без зрачков.

Мои глаза против воли слипаются. Хочу перевернуться на другой бок, чтобы не лежать лицом к картине – но проваливаюсь в сон, не успев это сделать…

…Лица. Знакомые и незнакомые. Они окружают меня и уходят вверх, образуя подобие колодца. Их рты открываются и закрываются. Каждое лицо говорит что-то, но голоса сливаются в единый гул, заглушая друг друга.

Я вижу двоюродного брата. Рыжеволосую девушку. Соседа-водилу. Старика с крючковатым носом. Надю. Покойную бабушку.

Десятки лиц. Может быть, сотни. Они пытаются о чем-то сказать, но из общего гама невозможно выделить ни одного отдельного голоса.

Внезапно что-то привлекает внимание лиц, и их взгляды устремляются к верху «колодца». Туда, где, если это был бы настоящий колодец, находилась бы крышка. Туда, откуда исходит свет.

Я смотрю вместе с остальными. И вижу лицо матери Аданы. Она открывает рот, и из него начинают сыпаться пушистые комочки.

Хомы.

Они падают мне на плечи, на руки, на грудь.

И грызут. Грызут.

Грызут…

…Кто-то трясет за плечо. Открываю глаза.

Даная.

Ветер стих. Черные силуэты деревьев за окном едва выделяются на фоне кромешной тьмы.

Даная прикладывает палец к губам и произносит:

- Тссс…

Она говорит:

- Если тебе будут сниться подобные вещи, делай что угодно, лишь бы проснуться.

Она достает что-то из-за пазухи и кладет под подушку.

- Это тебе поможет, - говорит она.

И добавляет:

- Что бы не произошло сегодня – не выдавай себя. Делай вид, что ничего не замечаешь. Притворись спящим.

Сказав все это, Даная уходит. Я снова погружаюсь в сон. На этот раз без сновидений.

Просыпаюсь утром. Сквозь ветви пробиваются первые лучи солнца, окрашивая снег во все оттенки красного.

Шепот.

Даже не так – не шепот, а какие-то звуки, которые вообще трудно причислить к человеческим. Что-то вроде приглушенного клекота.

Кровать водилы обступили высокие темные силуэты. Приглядевшись, узнаю в них сестер. Эти странные звуки исходят от них. Данаи среди сестер нет.

Одна из сестер – кажется, Идель – поворачивается ко мне. Наблюдаю за ней из-под полуприкрытых век. Понаблюдав за мной с минуту, она снова поворачивается к койке.

Водилу не видно. Но, прислушавшись, можно разобрать, как он тихо, скороговоркой, что-то произносит. Кажется, молится.

«…сссусехристесынебо…»

Мать Адана наклоняется над телом. За этим следует звук – с таким вода уходит в сток ванной. Такой звук раздается, когда ты пьешь через соломинку – и вот содержимое стакана (бутылки, банки) заканчивается.

«…избавинас…»

Иногда раздается что-то, похожее на треск рвущейся материи.

Шепот переходит в поскуливание. Достигнув самой высокой ноты, обрывается. Я слышу чавкающие звуки.

Утолив жажду (или голод?) мать Адана выпрямляется, и остальные приступают к трапезе. По очереди. Наверное, в порядке старшинства.

Мать Адана смотрит на меня. Я зажмуриваю глаза и прошу какую-то неведомую силу, бога, кого угодно - чтобы она не успела ничего заметить. Чтобы меня не выдало неровное, сбивчивое дыхание.

Слышу скрип половиц, когда мать Адана подходит к кровати. Чувствую дыхание, когда она склоняется надо мной. Вдыхаю запах свежей крови. Запах сырого мяса. Ощущаю, как теплые капли падают на лицо. На шею. На плечи.

Она стоит так долго. Очень долго.

Чувствую, как она осматривает меня.

Как ее глаза изучают каждый сантиметр моего кожи – той части, которая не накрыта одеялом.

В том момент, когда я уже почти уверен, что она все-таки что-то заподозрила, Адана возвращается к другим сестрам.

Звуки затихают. Слышно, как лязгает вставленная вместо дна сетка. Судя по всему, с соседней койки что-то поднимают.

Топот ног.

Скрип открывающейся двери.

Не выдерживаю и поднимаю веки. Чуть-чуть.

Койка водителя пуста. Несколько ссутулившихся силуэтов выносят из комнаты что-то, завернутое в покрывало.

В слабо освещаемой рассветным солнцем комнате ничего нельзя разглядеть, но готов биться об заклад – головы у силуэтов нечеловеческие. Они похожи на кабаньи, только вместо клыков изо рта свисают, извиваясь во все стороны, щупальца.

Существа выходят в сени. Со своей жуткой ношей в руках.

После того, как дверь за ними захлопывается, меня начинает бить дрожь.

 

(Продолжение следует)