Он поджег тонкую спичку, которая ярко осветила скомканную простынь и его грязные оборванные ногти. А потом вновь стало темно.

- Что ты там прячешь Дождик?

Кто-то резко откинул покрывало, и больные увидели худого мужчину с обросшими волосами, испуганно смотрящего по сторонам. В руках он сжимал маленький коробок спичек.

Старик Филимонов разжал пальцы Дождика, взял спички и укоризненно сказал:

- Ты что в карцер хочешь попасть? Там тебе никто любимые конфетки не даст.

Дождик заплакал, размазывая по лицу слезы:

- Хочу конфетку, дайте мне конфетку. Я только хотел, чтобы стало светло. А вы у меня забрали свет.

Старший по палате Никанорыч, бывший военный, хрипло гаркнул:

- Ты нас всех подведешь под монастырь, и всю больницу спалишь. Смотри кругом решетки, что хочешь, чтобы мы заживо сгорели.

И только Альберт, лежа на своей кровати, безучастно смотрел на все происходящее, а потом тихо сказал, словно про себя, но кто был неподалеку, ясно услышали его слова.

- Вы же видите Дождик больной, и лечение ему не помогает. Дайте ему карандаш, пусть рисует свои рисунки.

Дождик радостно засмеялся.

- Да, я люблю рисовать, только сейчас почему-то темно, я и поджег спичку, чтобы было светло.

И он плаксиво затянул:

- А вы мне свет не даете, не даете. Я темноты боюсь.

Никанорыч грозно посмотрел по сторонам и скомандовал:

-Все хватит, наболтались теперь пора ложиться спать.

Все пошли к своим кроватям, а добрый Филимонов стал укладывать Дождика, тот сначала сопротивлялся, лил слезы, а потом незаметно уснул.

Утром после завтрака – жидкой манной каши, куска черного хлеба и чая, медсестра стала раздавать больным таблетки: кому белые, а кому красные. Она внимательно смотрела, проглотили ли пациенты лекарство, и тут неожиданно зашел высокий санитар Саша, которого все боялись, так как он профессионально умел выкручивать руки.

Он осмотрелся по сторонам и зычно сказал:

- Кто тут Андрей Сычев? Родственники пришли.

Жители палаты недоуменно посмотрели друг на друга и уже хотели сказать, что нет такого, как тихий Альберт ткнул пальцем в худого Дождика.

- Он, наверное, и есть Андрей Сычев. Я однажды видел передачу про известного художника Сычева, он на него сильно похож. А теперь просто свихнулся и забыл, как его зовут.

Санитар, толкнул Дождика.

- Слышь, ты, иди, к тебе сестра пришла.

- Я без карандаша не пойду, вдруг вы его украдете, - жалобно сказал художник.

Быстро схватил карандашный огрызок в руки, успокоился и, покачиваясь, вышел в коридор.

В приемном покое сидела женщина средних лет.

Она пристально смотрела на изможденного мужчину, а потом внезапно заплакала.

- Бедный Андрей, как ты дошел до такой жизни.

Он тихо сел на край диванчика и раскачиваясь, смотрел в окно, где была видна только соседняя палата и маленький закрытый дворик с растущей чахлой травой, а потом вдруг неожиданно сказал:

- Вспомнил, вспомнил. Ты Зина, моя двоюродная сестра.

Зина от радости всплеснула руками.

- Да, Андрей это я. Хочешь есть, я тебе картошки отварила, и колбаски хорошей купила.

И она суетливо стала вытаскивать передачу.

А Дождик в это время вытащил замусоленный листок бумаги и начал рисовать, какие-то непонятные зигзаги и фигуры, так похожие на лягушек. Он совсем забыл, что к нему пришли и, подбежав к подоконнику, попытался залезть на него, но Зинаида схватила его за руку.

- Андрюша, давай покушай, горячая еще картошка.

Он словно очнулся и пришел в себя.

Зина смотрела, как он безучастно ест пышущий жаром картофель, как тщательно пережевывает копченую колбасу, и слезы катились из ее глаз.

«Что с тобой произошло?» - ей так хотелось спросить у брата, но она понимала, что он не сможет ответить на ее вопрос.

Она вспоминала детство и его самого способного из семьи Сычевых. Уже в пятом классе учитель рисования заметил способности Андрея, и его отправили учиться в художественную школу.

После десяти классов он поехал поступать в Суриковское училище и проучился там два года. А потом неожиданно вернулся и ничего никому, не объясняя, устроился в ювелирную мастерскую. Его работы высоко ценились не только у профессионалов, но и заказчиков. У Андрея появились большие деньги, на которые он купил квартиру и машину.

Только с личной жизнью у художника что-то не ладилось, может быть от того, что он приноровился ночью писать картины, и на девушек ему не хватало времени.

В его мастерской всегда горел свет, он объяснял, что в темноте не может спать и вообще его мучает бессонница. Однажды он принес Зине небольшой холст, на котором был нарисован старинный город. От изображения веяло тихой радостью и спокойствием, особенно от освященной ярким солнцем ратуши, на которой висели разноцветные часы. Время показывало два часа по полудни. Зине понравилась картина, и она попросила ее продать, но Андрей великодушно махнул рукой.

- Для тебя сестренка ничего не жалко. Я всегда мечтал о родной сестре, но нас у матери было три сына и мы всегда соперничали.

Зина дружила с Андреем, поддерживала его, приходила к нему в квартиру и перемывала гору посуды, стирала вечно линялые шторы и мыла полы. А он словно ничего не замечал, ночью писал картины, а днем работал в ювелирной мастерской.

Когда ему исполнилось тридцать лет, художника приняли в российский союз, устроили грандиозную выставку, и все радовались, что Андрей Сычев стал профессионалом.

Но потом что-то произошло. В один из дней Зинаида пришла в дом Андрея и не могла дозвониться до него. Соседка по площадке вышла минут через пятнадцать и сказала, что он никому не открывает уже несколько дней, но сам периодически выходит на лестничную площадку курить.

- Подожди минут двадцать, он выйдет, - добавила она. – Я ему передаю записки. Его коллеги из ювелирной мастерской потеряли.

- Андрей не ходит на работу? – удивилась Зина.

- Я тебе объясняю, что его все потеряли, - повторила соседка. – Ты уж помоги брату, может, он заболел.

Когда сестра стала звонить, никто не откликнулся, но на стук и на крик, дверь, нехотя скрипнув, открылась.

Заспанный Андрей, в мятом трико удивленно смотрел на Зину.

- Ты зачем пришла, я делаю грандиозную работу и не хочу, чтобы меня отвлекали.

Зинаида почему-то испугалась за брата. Он смотрел по сторонам, и было такое ощущение, что он кого-то боится.

- Что с тобой, ты кого-то ждешь? Или боишься?

Он вдруг схватил ее за руку, буквально втянув в мастерскую, и быстро захлопнул дверь.

- Я боюсь, что мою картину украдут.

- А что там, на картине-то? – удивилась сестра.

Художник резко ответил:

- Она нарисована, та, которую я видел во сне.

И он откинул легкую полотняную ткань со стоящего у стены холста.

Там была изображена красивая смуглая женщина с раскосыми глазами, держащая в руках сабли, пронзительно смотрящая не только на Зинаиду, но и на всех стоящих по ту сторону полотна.

Зине вдруг стало страшно. Настолько поразил взгляд богини, как она ее окрестила про себя.

- Когда ты ее успел нарисовать? - только спросила она, как вдруг у нее закружилась голова.

Когда Зинаида очнулась, она уже полулежала в мягком кресле, а Андрей успел заварить крепкий чай и даже налить в чашки с обитыми краями.

Он ласково гладил сестру по голове и тихонько-тихонько что-то запел, похожее на какую-то восточную музыку.

- Что с тобой произошло? – ласково спросил он, и сестра показала на картину.

- Мне кажется, она на меня посмотрела, как будто сглазила.

- Моя красавица не могла тебя обидеть, - сразу стал серьезным Андрей. – Она же поняла, что ты моя сестра. Она добрая.

Зина увидела, как брат обернулся в сторону картины, и что-то стал ей говорить:

Она приподнялась с кресла и подошла к Андрею.

- Ты разговариваешь с картиной? Ведь восточная богиня просто нарисована. Она не может общаться.

Брат сердито обернулся к ней:

- Ты так не смеешь говорить. Первый раз она приснилась мне во сне, а когда я решил ее написать, она пришла и села на тот стул.

И он показал на черный венский стул с гнутыми ножками, неизвестно как оказавшийся в его квартире.

- Пока я ее писал, моя красавица приходила в мастерскую. А когда я закончил портрет, она исчезла. Теперь я сильно скучаю по ней, по ее журчащему голосу, ярким глазам так похожим на сливы. Мне так ее не хватает.

Зина с трудом приподнялась с кресла, еще кружилась голова и схватила брата за плечи.

- Очнись Андрей, ты нарисовал выдуманную девушку, ее нет в жизни. Понимаешь, ты придумал свою богиню.

Он схватил в руки маленькую глиняную вазу, в которой стоял серебристый ковыль и словно хотел кинуть в сторону сестры, но потом залюбовался на степную траву, погладил вазочку и задумчиво сказал:

- Сначала я тоже думал, что все выдумал, что Тайе не было. Но посмотри на ее серебряные кольца на пальцах и браслеты на бронзовых точеных руках. Я держал их в руках, и даже сделал эскизы. Завтра я пойду в нашу мастерскую и попробую их заново создать. Ты не переживай за меня. У меня с головой все в порядке. Моя Тайе приходит во сне и говорит, что если люди будут себя вести плохо, она превратит всех в лягушек.

- Тебе надо идти на работу, а не сидеть здесь взаперти со своей богиней, - сердито сказала Зина и решительно пошла к выходу.

- Не беспокойся, завтра в мастерской я буду делать новые образцы ювелирных работ, - cказал он, закрывая за сестрой дверь.

Зины не было две недели, а когда она вновь решила навестить Андрея, дверь в квартире оказалась опечатанной.

Предчувствуя что-то неладное, Зинаида бросилась звонить к соседям. Они рассказали, что на прошлой неделе у художника был какой-то шум, словно кто-то дрался, а потом в подъезд стал распространяться едкий дым. Они вызвали пожарных, те взломали дверь и увидели, что Андрей Сычев лежит без сознания у сплошь изрезанной картины, на которой еще виднелось изображение красивой восточной женщины. Кругом валялись листки каких-то эскизов, они как раз и тлели.

Пожарники затушили остатки пламени, а врачи «Скорой помощи», которая приехала вслед, увезли художника в больницу, но в какую они не поняли, потому что, придя в себя, Андрей стал кричать, что она его бросила, мол, сказала, что никогда не вернется. И стал с яростью кидаться на врачей, когда они его захотели забрать с собой. И самое главное, он забыл, как его зовут, постоянно называл себя не то Худождик, не то Дождик.

Зина стояла потерянная, она поняла, что брат не смог избавиться от собственных иллюзий нарисованной богини.

« Где же он?», - думала она, обзванивая все больницы. И когда из психиатрической больницы ответили, что у них лежит художник Сычев, но при этом называет себя Дождиком, она даже успокоилась и решила сходить к нему. Но неожиданно женщина заболела и пролежала дома с высокой температурой целую неделю.

И вот, наконец, она проведала Андрюшу. Тот тем временем все съев, осмотрелся по сторонам и громко сказал:

- А у тебя есть карандашик, чтобы я мог рисовать.

Зинаида покачала головой, но вдруг вспомнила, что у нее есть шариковая ручка и тетрадка. Она иногда делала записи, когда покупала продукты.

- Хочешь, я тебе дам ручку и тетрадь, чтобы ты рисовал?

- Хочу, хочу, - обрадовался брат, и буквально выхватил из рук сестры такое сокровище.

Он тут же сел за стол и стал рисовать что-то непонятное. Когда Зина хотела посмотреть, он заслонил грязной рукой свое творение, но потом все же показал ей непонятную фигуру с одним глазом.

- Что это? – удивилась Зинаида.

Он посмотрел по сторонам и тихо-тихо сказал:

- Она велела, чтобы я никому не говорил.

У Зинаиды задрожали губы от волнения, и она подумала, неужели опять он думает о своей придуманной богине. Но Андрей запросился обратно в палату, так как сильно устал.

- Я хочу спать, отпусти меня, - жалобно просился он. И Зина быстро заторопилась домой.

На следующей неделе она вновь пришла проведать брата. Он вышел испуганный, осматривался по сторонам и что-то шептал.

Гречневую кашу он съел быстро, но котлету жевал тщательно и даже давился, отламывая рукой маленькие кусочки.

- У тебя в палате есть друзья или товарищи? – участливо спросила Зина.

Он же смотрел поверх нее и только повторял:

- Я боюсь спать без света, они у меня его забирают. Я не успею ее нарисовать.

- Кого ее? - со страхом переспрашивала Зина.

- Тайе не приходит ко мне, она не любит когда рядом много людей. Я боюсь, что она забыла меня. – И он, горестно покачиваясь, повторял. – Забыла, забыла, забыла.

Зинаида расстроено смотрела на брата и понимала, что его сознание не приходит в себя.

А тот, покачиваясь, сидел на кушетке и думал о чем-то своем.

Придя в палату, Дождик сел у окна и стал рисовать какие-то выдуманные фигуры. Он не показывал их никому, но когда тихий Альберт попросил посмотреть, вытащил из кармана грязного трико маленький мятый листок в клетку, на котором было изображено лицо какой-то женщины с раскосыми глазами.

- Это твоя подруга? – спросил Альберт.

Но Дождик покачал головой и ничего не сказал. Он спрятал свое сокровище и вновь пошел к подоконнику смотреть на облака и рисовать какие-то только понятные ему изображения.

Ночью Дождик опять не мог уснуть, кричал, метался, прятался под кровать, словно кого-то видел.

Никанорыч громко кричал на него, а добрый Филимонов успокаивал.

И только на рассвете Дождик успокоился и даже кому-то радостно сказал:

- Наконец-то ты пришла моя Тайе, - и крепко уснул.

На завтрак его будить не стали, слишком достал он всех пациентов палаты, но Дождик не проснулся и к обеду.

И когда Филимонов стал его будить, худая рука Дождика соскользнула с покрывала и с грохотом ударилась об железный край кровати.

Филимонов от страха даже споткнулся и упал, стукнувшись головой об пол, а потом кинулся к Никанорычу.

- Умер наш Дождик, посмотрите какой он холодный.

Никанорыч грозно закричал:

-Без паники. Надо посмотреть, что у него осталось.

Они осмотрели тумбочку художника. Там лежал огрызок простого карандаша, тетрадка и кипа маленьких рисунков, на которых изображено лицо восточной красавицы.

- Даже лишней пары носков нет и покурить ничего не оставил, - с сожалением сказал Никанорыч, и стал звать санитара Сашу, чтобы Дождика поскорей унесли из палаты.

- А если сестра его придет? Надо ей что-то дать на память, - добрый Филимонов, вытащил из тумбочки рисунки, и бережно расправив их, засунул в карман.