Автор: Strogaya

Прима

 
04.04.2017 Раздел: проза
 

 

Парусом проплыл теплый ветер
Ветер мимо пролетел, голову вскружил
С сигареты снял белый пепел
И тебя унес с собой, бабочкой ночной
Взял он нашу ночь, вместе с ней забрал тебя
Растворился на закате, на закате дня
Полетел туда, там где солнце чутко спит
Сердце разорвать, крылья опалить…*

                                                                                                                                                                                                                      

На маленьком откидном столике в шахматном порядке были расставлены несколько пустых и столько же непочатых бутылочек вермута, открыта баночка с оливками. Саша откупорил малек и одним глотком осушил половину. Выловил пальцами оливку.
– Может, мне во ВГИК, на актерский поступить, Макс предложил… 
– А больше он ничего тебе не предлагал? – раздраженно перебила мужа Аня.
– В смысле? – Саша отправил оливку в рот.
– Не прикидывайся.
– А-а-а, это…  – перекатывая оливку языком, тихо засмеялся Саша, – да не, ты чё… ну… он… он жену свою любит… боготворит, как я тебя… а работы его, –  и жуя продолжал, – провокационные… ну он же говорил, помнишь, тогда еще, при нашей первой встрече… ну… в буфете, в Мариинке, на кастинге нашем импровизированном, говорил, что он – художник. Художник, понимаешь? – и так же, смеясь, выплюнул косточку в ладонь.
– Караваджо тоже художник.
– Ань… ты что? Ты ревнуешь, что ли? Как к женщине, что ли, другой? – довольно улыбался Саша.
– Ревную, да. Я вообще ревнивая. Просто хорошо это скрывала всегда. Но вот тут чего-то не скрыть уже. Господи, как же бестолково все вышло на самом деле.
– В кино? По-твоему, фильм бестолковый? Говно фильм?
– Фильм хороший, Саша. Видел же – обрыдались все. И ты…
– Ну ты же разрешила… а теперь сама же и не довольна, жалеешь? Я же ради тебя старался… Прощения у тебя через него просил. С тобой разговаривал. Макс сказал, чтобы было убедительно, нужно выбрать слушателя и рас…
– Этот твой Макс с языка у тебя не сходит! – возмущенно перебила мужа Аня. – Да, разрешила. Подумала, странная, но неспроста, наверное, встреча, интересный эксперимент… Дура!..  И… я простила тебя, конечно, и теперь жалею. Не о том, что простила, нет, а о том, что… ладно…
– Значит, не понравилось тебе? Не поверила мне на самом-то деле. Пожалела, бля, просто? Снова, бля, угу. Спасибо, чё, – обиженно бурчал Саша, примериваясь пульнуть куда-нибудь косточкой.
– Саша… Саша…ты был бесподобен, ты был… Ты очень талантливый, Саша. А Макс… Макс – волшебник, согласна. Помог тебе все это вытащить изнутри, помог тебе раскрыться…
– Двусмысленно теперь звучит, правда? – с некоторой иронией ответил Саша и запустил косточку обратно в банку.
– Видишь, видишь, как все это тебя захватило, очаровало… до сих пор текст из роли повторяешь … Я почитаю, Сашенька, ладно?
 – Сердишься?
 – Почитаю немного, отстань.

Саша надел наушники и продолжил опустошать мальки, Аня делала вид, что читает статью. Спустя полчаса – под пледом, под градусом, под толстым глянцевым журналом, – извертевшись в неудобном узком кресле, Саша вырубился, наконец, скрючившись и уткнувшись лицом в колени жены…

…Она ничего не понимала в тот момент. Не могла отличить реальность от грез и не сознавала совершенного преступления. А еще… еще  Она немного устала. Сидя на мотоцикле, несущемся с бешеной скоростью, крепко прижалась к обтянутому черной кожаной курткой Максу. Она держалась за друга и не боялась, но не понимала, что ей делать дальше.

От недавней разлуки с любимым осталось лишь чуть ощутимое разочарование. Конечно, будущее без Димы виделось теперь с большим трудом, однако и с ним Она уже никак себя не представляла. Она не боялась, но начинала нервничать – неуверенность охватывала Ее все сильней. Она не знала, куда едет и что ждет ее за следующим поворотом. Она пыталась сосредоточить внимание на красотах осени: летящих по сторонам дряхлеющих октябрьских пролесках и небе, сплошь затянутом сизыми облаками, но не выходившие из головы надоедливые гадкие образы отвлекали Ее непрерывно. Снова и снова Она вспоминала то, что произошло за городом...

...Там, за городом толстые многовековые деревья тянули свои кроны к небесам, а под ногами шуршали опавшие сухие листья. Дима стоял к Ней спиной, и Она не видела его искажённого болью и ненавистью лица – Она видела только, как по его рукам жирными каплями, почти что струями, течет и падает на землю кровь. А в ярких лучах фальшивого солнца сверкают глубоко вонзившиеся в ладони осколки разбитого зеркала...

Она не боялась, потому что хорошо знала Макса, потому что злой гений Крекер самолично приказал отвезти Ее. Он не сказал куда, но пообещал сделать дорогой подарок – за правильное поведение, за послушание, как обычно, как всегда. Потом Макс протянул Ей шлем, и вот они мчатся во весь  опор, – наверное, он знает, куда едет так быстро, и незачем спрашивать его об этом, нужно только покрепче держаться, и неуверенность пройдет. Ведь если ты рядом с человеком, которому доверяешь, ничто не страшно в этом мире.

Прошло еще немного времени, и Макс выехал к причалу. «Дальше я не поеду. Дождешься парома и переберешься на тот берег. Там тебя встретят», –  сказал Макс и как-то странно улыбнулся. Она кивнула в ответ и, съежившись от пронизывающего северного ветра, пошла вдоль причала с чувством, что видит Макса последний раз в жизни, потом вдруг резко обернулась, вспомнив, что забыла вернуть шлем и что надо бы попрощаться, но тот уже скрылся за поворотом, а через мгновение стих и рев мотора мотоцикла.

Прибыл паром. Она взошла на серую, дряхлую каракатицу и вскоре оказалась на другом берегу.

Поправляя растрепавшиеся длинные светлые волосы, Она огляделась: неподалеку играли дети, сквозь густые заросли шиповника видны были дома. На скамейке возле реки сидела и читала книгу молодая женщина, рядом резвился мальчик – наверное, ее сын. Она не заметила никого из знакомых или желающих Ее проводить. Она смутно помнила адрес, но не знала, по какой дороге следует идти. Она приблизилась к женщине и спросила:

– Как мне пройти?

Женщина указала на тропинку.

«Интересно, здесь трава везде такая мокрая?» – подумала Она, с удивлением глядя на пологий холмик, где, будто бы молодая и весенняя, блестела зеленая травка. «Да, везде», – читая ее мысли, ответила женщина и загадочно улыбнулась. Она тоже улыбнулась, отдала шлем любопытному мальчугану и, сняв кеды, пошла босиком. Оставив позади лесную территорию, Она их снова надела и направилась вглубь городка.

Она проходила по знакомым улицам, мимо старых домов и не понимала, что с ней творится. Она не боялась – просто не понимала. Наконец, Она зашла в парадную: отворив тяжелую железную дверь, проникла в подвал и там, в большом, захламленном помещении, села перед пустым деревянным столом – замерла в ожидании. Через некоторое время из-за двери появились два улыбающихся лица. Она улыбнулась им в ответ и закрыла глаза.

Она хотела отдохнуть. Она не знала, от чего должна была отдыхать, лишь почувствовала, что должна. А еще… еще она почувствовала тяжесть мужских рук у себя на плечах. «Вот и молодец. Вот и молодец», – услышала Она нежный голос у себя за спиной. Ее взяли за руку, и Она почувствовала укол и то, как рука вдруг начала неметь. Она открыла глаза и увидела шприц, иглу в своей вене. И в тот же миг будто очнулась. Испугалась. Но не успела вскочить и выбежать, как Ее схватили, схватили грубо. И вот уже руки Ее обмотаны белой веревкой, и кто-то тяжело дышит в шею...

...И перед Ней комната, в которой с потолка сильными, непрерывными потоками льется вода. В дальнем углу этой комнаты Она видит мужчину и…

…себя. 

Совсем голые, они стоят лицом друг к другу, держась за руки, и здоровенный, цвета сырой говядины член тычется в Ее худое, бледное бедро…

 –  На колени. На колени, сука.

…в Ее рот…в Ее зад…

Она дрожит от ужаса и отвращенья, а спустя мгновение попадает в другую комнату. Там всё в мыльной пене – а может, в пене шампанского?

Ртутно переливается, несется откуда-то из динамиков знакомый с детства хриплый, чувственный  голос. И вдруг обрывается. Резко. И вновь…

И все та же…

Все та же картина. Те же картины. Ярко и четко. Объемно и живо. 

Ей тошно и душно, и как-то еще, пока Она не может определить как. Она не может унять дрожь. Она падает. Падает ниже и ниже...

Ниже загаженного спермой пола, ниже земли, залитой кровью любимого, и руки связывает белая веревка, и Она задыхается...

Ей чудится запах паленого мяса – то горит Ее кожа. Уродливыми, глубокими ожогами поражен уже весь Ее организм, и, прогорая до артерий, до костей, до самого сердца,  скорченная в агонии, пожранная, смятая в ком пламенем, Она вынуждена наблюдать за оргиями, что происходят вокруг, Она не в силах оторвать глаз…

Та же картина. Те же картины. Ярко и четко. Объемно и живо.

Вспыхивает, взвивается с новой силой пламя в огромной печи. Печь топят, печь кормят. Печь сторожат – огромные, грозные, грязные кочегары. Чудовища. Франкенштейна. 

Они яростно долбят друг друга.

Кончают.

Громко и долго. 

Ярко и четко. Объемно и живо.
 
И снова долбят, перед тем как кремировать заживо, своих послушных, отзывчивых лисиц и волков. Оскалившихся, поскуливающих, дрожащих от сладострастия… совсем еще молодых.

Их голодные, похотливые морды повернуты к Ней. Дышат прямо Ей в лицо.

– На колени. На колени, сука, – слышит Она нетерпение одного из кочегаров…
 
– Вы классные, вы такие классные… –  беззвучно отзывается нетерпением Она и…

…выполняет.

Она чувствует, как Ее вылизывает жирный, скользкий язык – Она  берёт его;  как Ее тянут, мнут, дергают, как в нее проникают жирные, скользкие пальцы – Она принимает их; как в Нее всаживается жирный, скользкий елдан  –  Она впускает его.  Она…

…покоряется.

Открывается.

Отдается.

Жарко.

Жарко, жёстко жарит кочегар. 

Она…

– Круто… кр-рр-уто… 

…задыхается от нарастающего кайфа…

…стонет. Просит.  Хочет. Очень.

Жарче. Жёстче. Глубже.

Еще…

Она слышит довольный смех. Громкое, сочное чавканье, громкие, сочные шлепки.

Вновь откуда-то выныривает, повсюду разносится и моментально вбирает в себя пространство, но через мгновение уже снова сворачивается и, раздробленный невидимым лезвием, тонет стремительно, фрагмент за фрагментом, засасываемый новой, мощной, хищной материей, и растворяется, и исчезает в ней хриплый, чувственный голос Патрисии Каас…

Жарче. Жёстче. Глубже.

Еще…

Она видит разряжающихся, извергающих, фонтанирующих их. Их, удовлетворенных.

Она чувствует их соль.  Она чувствует свою смерть.

Она уже близко.

Трение вот-вот высечет искру. Шерсть на холке встает дыбом. Каждая клетка Ее истерзанного существа вопит о приходе.

Мгновение – и взрывается бомба. Судорогой фантастичного блаженства прошивает тело. Раскаленные осколки запекают кровь даже в самых мелких сосудах. Она теряет, наконец, способность видеть, слышать и осязать, а сознание Ее оглушено.

Ее больше нет.

С громким лязгом закрывается печная заслонка.


Очень душно. Стол и белое окно напротив, в которое все так же светит скупое на тепло солнце. Подвал пустой и гулкий. В стенах его – двери. Двери, запертые ржавыми замками. Их не видно. Их нет. 

                                                
Уже зима. Вечер. Валит снег. По заснеженной дороге идет девушка. У нее короткие темные волосы – взъерошенная модная стрижка, а не длинная, как было раньше, высветленная, чуть вьющаяся, также по моде грива. Ее фигура стройна, а походка изящна. Темные узкие джинсы чересчур плотно обтягивают бедра. Жёсткая, не разношенная еще ткань раздражает, но сдерживает.

Девушка прячет руки в карманах уютной пуховой куртки и улыбается, вспоминая: вся их труппа – и мужчины, и женщины – по-прежнему сходит по ней с ума, они воют по ней, текут от вожделенья. И не только они, ее собратья по цеху… Зрители также по-прежнему дрочат на новую приму. Она видела недавно…

Она видела недавно, вальяжно отвешивая поклоны в финале премьерного представления, как вместе с бриллиантами недвусмыленно посверкивали устремленные на неё из недр зала глаза. Принужденные неодолимою силой, вслед за своими разбухшими, твердыми членами некоторые из зрителей поднялись аплодировать ей стоя. Впрочем, в таком же приподнятом настроении находились и те, кто остался, завороженно застыв на своих местах.

Все осталось по-прежнему. Но девушка уже не та. Девушка переменилась. Ее не менее возбуждающая, чем красивое, гибкое тело, надменная отстранённость – кажущаяся, напускная. На самом деле она вся во власти паранойи и иногда шарахается от фонарных столбов. А еще она постоянно зовет какого-то Крекера.

Девушка проходит мимо любимого гастронома своего бывшего любовника. Там, как и прежде, продают молоко, сметану, творог и синих тощих кур. Девушка видит это через мутные стекла витрин. Многие витрины разбиты. Она представляет, как потрошат тушки этих птиц, и сердце заходится в груди, и слюна наполняет рот. Девушка пытается сглотнуть, но мешает внезапно образовавшийся в горле комок. Пытается дышать глубже, но ей не подавить возникшего позыва. Девушка сворачивает в подворотню, подбегает к мусорному баку, стоящему, открыв пасть, в самом центре двора-колодца, и головой ныряет в его чрево. Девушку рвет на то, что она видит на дне помойного чудовища: среди необычайного мусора – целой груды сияющих бильярдных шаров – обыкновенные картофельные обрезки, но нет – это клочья человеческой кожи, кожи очень старого и очень больного человека!.. А здесь что такое? Вот тут вот, с краю – прямо здесь, в углу? – да это же сгнил и превратился в сплошное месиво килограмм дорогих ягод, однако для девушки это выглядит как длинно тянущиеся обрывки мышц, как пропущенные через мясорубку органы: печень, почки, легкие – мясо. Одурманивающее гнилостной вонью мясо.

Она вся в этом смраде. Она отравлена им. Она сходит от него с ума.

Но вот, в конце концов «насытившись», девушка находит в себе силы отойти от донора-контейнера. Она измождена и обезвожена. Он чувствует головокружение и озноб. Опираясь о стены, девушка выползает на улицу.

Пасмурно. Девушка улыбается. У нее болит живот, живот теперь болит часто, но это пустяк, даже если придется оперироваться. Девушка не придает этому особого значения, как и всему остальному, ведь всё остальное…

…Все свои по-настоящему серьезные раны она давно уже зализала и с небывалою легкостью вспоминает Диму, то, как они целовались…

…сосали однажды друг друга сладко – нежно и влажно… бесстыже – на открытой поляне, а после – спасаясь от ледяного дождя – в машине;  как трахались потом. Дима трахал ее – так же сладко, нежно, глубоко… неудобно в тесном салоне.

–  Саша… Сашенька, чудесная моя… люблю тебя, – урчал ей в шею Дима.

– Ты классный, ты такой классный… – отвечала, задыхалась она от нарастающего кайфа.
– Круто… Кр-рр-уто… 

…стонала. Просила. Хотела. Очень.

Еще.

Так бывало всегда. Она привыкла к этому и не могла без.

А кто вел машину? Она или Дима? Девушка не помнит. Она помнит, что было много народу: трудяги поскидывали-таки пуанты, устроили себе выходной между изматывающими предпоказными репетициями. Она помнит, как, когда нагибалась к земле или наоборот подтягивалась, чтоб отпилить ножовкой сухостоя для костра, ловила на себе все те же… те же восхищенные и алчущие взгляды. Красивая, талантливая и без меры тщеславная – довольно ухмылялась Она. Ухмылялась Себе – про Себя, ухмылялась открыто – всем им. На потребу, на жажду – заигрывала: дразнила, соблазняла этим своим оскалом, этими своими движеньями – всех этих мужчин, всех этих женщин, но… долго дразнить не пришлось. Дима не позволил. Увел. Украл. Сгреб в охапку вместе с бутылкой хереса и кульком какой-то жрачки, к которой они так и не прикоснулись, и утащил, смеясь, сначала вглубь, на опушку, а после – подальше на берег…

…От ласкового, игривого шепота, хмельного дыхания и нежных прикосновений внутри Ее дрожащего от страсти и радости существа вновь разгоралось, билось, стонало. Она вновь соединялась с любимым, срасталась в единое целое с Димой. Она вдыхала его кожу и овевающие, окутывавшие тела их уютные ароматы сосновой смолы, дыма костра и думала, что хотела бы такие духи. Хотела бы утонуть в них. Она хотела бы остаться в том лесу, в том вечере навсегда. Она была пьяна, влюблена и счастлива. И Она была уверена в этом своем счастье.

Однако вскоре все изменилось. Вскоре Ее жизнь заиграла новыми – неизвестными Ей до той поры – не менее сочными, но невозможно токсичными красками. В Ее жизнь вошел кошмар, в Ее жизнь вошел Злой… вошел Гений.

Она помнит: было лето, был дождь. Она заплыла далеко, в другую сторону, а когда возвращалась, когда уже выходила, зацепилась, напоролась на что-то. На что-то серьезное, жестокое… на что-то, что, вероятно, давно уже притаилось на дне, давно уже собиралось напасть…

– Акула? – шутил, с трудом сдерживая хладнокровное выражение на своем лице, Дима.

– Металл. Оглобля какая-то. До кости, похоже… рассадила, – все больше бледнела Она.

– Не ссы, Санек, не ссы, у меня такой чел есть. Починит, не ссы, –  обоссавшись в душе за любимую и за ее карьеру, прижав телефон щекою к плечу, рвал на бинты белоснежную свою футболку Дима…

Она помнит: был госпиталь и яркий похожий на свет софитов свет, а за ним был сон, а во сне был кошмар, а в том кошмаре – оргазм, слаще которого у Нее не случалось ни до, ни после.

Кошмар наколол-наколдовал Крекер. Он убедил, нет, заставил Ее думать по-своему, развратил Ее душу и вырвал из Ее сердца любовь. Навсегда.

Дима поил Ее клюквенным морсом, вытирал испарину со лба, менял Ей пижамки, а однажды даже спел колыбельную песню. Она же – не знала, не чувствовала всего этого, находясь под реторсией в мире призрачном, фантастичном. Она начинала ненавидеть Диму и отторгала его заботу. Она рычала диким лесным зверем, и тело Ее сводило судорогами, Она разбила Диме лицо и прокусила на его руке вену…

Когда же Она «поправилась», зачатки ненависти к Диме исчезли, но любовь так и не вернулась.

А вокруг все было как будто как обычно, как будто как всегда – и ничего странного, вызывающего опасения за Ее здоровье, кроме сильного привкуса соленого печенья у Нее на губах, который появлялся теперь каждое утро, и того, что свою партию в любовном танце с Димой Она исполняла теперь со скукою, с пренебреженьем, все равно что отбывала повинность. Дима старался не обращать на это внимания и...

…и все наладилось, и все было как будто мир да любовь.

Но любовь закончилась. Тогда же рухнул мир. Но Она еще не понимала этого...

...Она еще не понимала этого, и Дима не понимал – и холил и лелеял любимую, за несколько ночей превратившуюся в оборотня, в монстра, в предателя-убийцу.

А был ли у Нее выбор? Могла ли Она остаться – после того, как вкусила настоящего кайфа?.. Могла ли Она остановиться? Ведь теперь Она хотела снова. Ведь теперь она хотела еще. Еще, еще и еще. Нет, выбора не было – ни остаться, ни остановиться Она не могла – Она предала Диму, погубила его.   

А Дима не верил. Так до конца и не поверил в такую правду. И чтоб прогнать подползшее вдруг гадким зловонным слизнем сомнение, сломал в руках стекло. Стекло впивалось все глубже и глубже, проходило сквозь ткани и вот уже выглядывало острыми своими краями с тыльной стороны ладони, а Дима продолжал крошить его, пока взгляд не помутнел и слезы горькие не покатились по щекам, а сознание не испытало сильнейшего шока. Тогда Дима очнулся и разжал окровавленные пальцы, и понял, что ошибался, напрасно подозревая Ее – свою любимую. Дима ненавидел, проклинал себя за малодушие, но был счастлив тому, что вернулся в желаемую действительность и мог продолжать любить. Он обернулся и рухнул на колени, чтобы вымолить у Нее прощение. Он не увидел Ее. Он почувствовал холодное дуло, упершееся в грудь, услышал  где-то вдалеке рокот мотора мотоцикла. Дима не поднял глаз, не потому что не хотел знать своего палача, не потому что боялся умереть, а потому что навсегда желал сохранить образ любимой. Ее образ...

Теперь на улице скользко и холодно. Девушка улыбается, и Они идут ей навстречу. У Них веселые мужские лица. Карманы их брюк оттянуты ржавыми замками.

– А почему убили Диму?

– Не справился, не оправдал надежд… Ерунда все это – для желтой прессы. На самом деле – тварь какая-то, гнида подлая, нашептала-накляузничала. Подставили его, в общем. Под него же совершенно нереально было подкопаться. Он же безумно талантливый был, кого угодно мог провести. Нужно было все про него знать, даже больше, чем все. Скажем так – еще кое-что. И ей удалось… удалось блядюге…

–  Как его убили?

–  Его расстреляли из автомата.

–  Он быстро умер?   

–  Видать, не совсем. Он стонал, он хрипел, истекая кровью. Вся трава и земля в том месте пропитались им. Он умирал с твоим именем на устах.   

–  Где это случилось?

– Ты знаешь это место. Там стволы деревьев упираются в самое небо, там за рекою есть маленький город…   

…Там Она идет по ледяной дороге. Она узнала старые стены домов и ту парадную. Она входит во двор. Северный ветер – вестник разрушения. Он – дыханье чужих, далеких миров и пронизывает насквозь. Даже монолит высоких каменных стен не может защитить от жестоких порывов. Скользко и холодно, и хочется вернуть немного человеческого тепла, ну хотя бы частицу любимого. Но это желание крохотно, коротко. Оно тут же подавляется жаждой более сильных ощущений. На самом деле Ей не нужен любимый, Она не ищет любви. Она ищет адовых острот и пряностей. Она ищет пекла. 

– Саша, – вместе с очередным жестоким порывом вдруг вкрадывается неожиданное, вытравленное уж было родное, нежное, – Сашунь… просыпайся… садимся, – и бесцеремонно проникает в сознание сквозь медленно рассеивающийся в воздухе монолит.

Саша медлит. Колеблется. Саша нехотя открывает глаза. Потягивается…

– Мне сейчас снился какой-то ужас нечеловеческий… Глухие девяностые, Дима какой-то… бизнесмен и… порево. А-ха, заводное, бля! Похлеще, чем в нашем шедевре. Бэд трип типа, угу. Записать, что ли. Максу потом отправить. Ну, он в сценарий переделает. Бли-и-и-н, да-а-а. Слушай, а может, мне волосы осветлить попробовать?..
– …
– Да шучу я, шучу, – посмеиваясь, защелкнул ремень безопасности Саша. – Знаешь, а я наконец-то понял, о чем точно наш фильм, – зевнув, продолжал он. –  По-моему, Макс хотел рассказать историю о чрезвычайной силе искусства. О том, как оно забирает тебя со всеми потрохами. И скручивает потом. В бараний рог. Ну помнишь, сколько в фильме к этому ключей?.. Ну, музон весь этот, кино по телеку… цитаты из кино…
– Правда? Очень интересно, – скептически смотрела на мужа Аня. – А мне  показалось, что фильм про одинокого и больного человека. Про аутоагрессию, про распад личности…
– Одно другому не противоречит. Ну… Посмотри вон хотя бы на Макса, ну разве не больной?.. Больной, конечно. На всю голову ебанутый, угу. И если не распадается, то раздваивается, а иногда и рас-траивается даже, угу.  Это его профессия полностью себе подчиняет. Держит его мертвой хваткой. А он – по цепочке – подчиняет-держит актеров своих. Крутит ими, вертит – как куклами – как хочет. Меня… на колени же  поставил, поимел, блядь, буквально!.. Но Макс… он, знаешь… он все-таки не главный, он, хоть и на своем крутанском  режиссерском троне, но тоже всего лишь  проводник, есть еще что-то… Кто-то. Выше. С четырьмя звездочками на погонах. Он-то как раз всем и рулит, понимаешь?.. Он-то и есть настоящий дирижер, понимаешь?
– Мне кажется, я тебя теряю. Я снова тебя теряю. Уже потеряла. Сюр какой-то, Саша. Своими ведь руками взяла и отдала… отдарила тебя… им…
– Ну что ты, Анечка, ну зачем?.. Я просто… Ну это же просто… просто… типа мысли в слух…
– Мечтаешь, Саша. Наваждение у тебя. Ажитация. Тебя же лихорадит всего. В глазах у тебя – лихорадка. Со дня премьеры. Не проходящая…
– Не знаю…
– А тут не надо знать – видно все.
– Но ведь тогда… тогда это только подтверждает. Прав я, значит. Кино забирает не слабее наркотиков.
 – Знаешь, Саша… если честно… я ж ведь что на самом деле думала – из мести, злорадно, каюсь, – схватишься-не справишься, бросишь, как обычно, как другие наскучившие свои  занятия, обломаешься, обделаешься по полной и… будет тебе, наконец, наука! – безнадежное попадалово. А что получилось?  Получилось – это я попала. Обломалась – я. Ты же опять уходишь. Бросаешь меня снова. Ради нового увлеченья. И теперь уже с концами. Потому что теперь – и с другой стороны подключились серьезно, крепко держат. Серьезные, крепкие… вцепились, как говоришь, мертвой хваткой. Да мне ли тягаться с Максом, с местом, миром, где, возможно, призвание твое настоящее? – с горечью продолжала жена. – Нет, не отдадут. Не отдаст он мне тебя. И по собственной воле не уйдешь. Не было ее у тебя никогда, так сейчас откуда возьмется?.. 

Саша смотрел на Аню и сочувственно, и виновато. Он не знал, что сказать, как возразить, чем парировать. Самый близкий ему человек, великодушная, милосердная, совершенная в его понимании женщина, жена, любимая – для него его Богиня (в доказательство верности которой он отважно вписался пусть и в вымышленную, но донельзя скабрезную авантюру, поступился, пусть и в роли, своим достоинством) – находилась будто б за невидимой гранью, в другой теперь какой-то жизни, в другом  каком-то теперь даже измерении. Однако – корил себя за мысль Саша – эта разделяющая их грань была ему сейчас необходима и вроде как защищала его, освобождала его от Ани.

Саша приблизил лицо к иллюминатору. Насквозь и со всех сторон облученная ярким солнцем панорама угнетала. Резала глаз. Самолет заходил на посадку. Виден был кусочек океана и начинающаяся благословенная земля, Гоа. Как же он не хотел туда. Но этот отпуск был подарком Макса, бонусом, как тот сказал, к гонорару за роль, и Саша не посмел отказаться: доверился, подчинился. Но как же он не хотел туда. В эту расхваленную каждым третьим их другом терапию. Он хотел обратно. В Питер. В Зиму. К Максу. В ставший вдруг родным домом киношный павильон. Хотел туда, где ему и в самом деле бросили вызов. Самый серьезный за всю его жизнь. Он хотел в эти пусть и бутафорские, по сочиненным кем-то «нотам» разыгранные, но в то же время необыкновенно осязаемые, в сто раз больше, чем сама жизнь, наполненные жизнью и экспрессией, головокружительные испытания. В них же – хотел на самый край. На лезвие.

Перед самой поездкой Макс поделился с Сашей новой своей задумкой: новым прочтением, еще одной вариацией повести о настоящем человеке. Историей о пытающемся выбраться из вражеского окружения пилоте, чудом спасшемся с потерпевшего крушение в суровом морозном краю – возможно, в Тайге, возможно, во льдах – бомбардировщика. О борьбе со стихией, со смертью! О силе духа, о подвиге. Никаких метафор, никаких флешбэков, никакой эстетской вычурности, постмодернистских извращений, а главное – никакого эпатажа, – чистая и честная, линейная и прозрачная, исполненная реального трагизма ода мужеству.

И Саша уже примерял этот будоражащий новый образ. Начинал потихоньку вживаться.

Представлял, что временами это будет даже скучно, временами – нервно. Холодно, неуютно. Мерещащаяся издевательской шепотня гримеров, расплющивающее чувство неловкости, стыда, даже страха. Склеивающийся в косноязычии рот. Ступор рук, ступор ног, сознания ступор и внезапно пронзающее его: «Где я? Какого черта я здесь делаю? Зачем? Со свиным рылом, да в калашный ряд!»

Будет работа. Долгая, тяжкая. Работа, в которой мастер Макс прикажет ему надорваться; износиться, в конце концов, до крови. В которой мастер Макс уничтожит его, но тем самым заставит родиться – безупречным, могущим вещать – ему, Мастеру Максу, необходимым, и с необходимой Мастеру Максу достоверностью – голосом.

Но… будет и победа. Будет то, ради чего он так стремится в этот павильон. Будет сумасшедший, ни с чем не сравнимый драйв, будет жизнь, будет и нежно плавящее изнутри, сказочное чувство, что он держит за хвост прирученного в суровейшей схватке дракона.

И все это однажды, это – в процессе – исступление, это – на финише – чувство триумфа, а вместе с ним почти что физический, умопомрачительный, неземной, как в том паскудном, до рвоты по правде выворачивающем плохом путешествии, – оргазм и рукоплещущие, завороженные игрой его зрители – вновь вознесет его на олимп.


                                                                                                                                                         ноябрь, 2016

________________________

* Строчки из песни «Иркутское Диско» группы «Квартал».

 
 


Комментарии ( 35 )     Рецензии ( 1 )

 


#815 15.11.2017 21:15 писарчук
Рассказ «Прима» кажется, написан двуполым существом. Мужчины часто возвеличивают женщин, а женщины принижают мужчин. Тут же автор прекрасно чувствует себя в двух телах, свободно перелетая из одного в другое и всё разом понимая.
Рассказ написан вырванным сердцем. Обычно люди скрывают свои чувства и не пишут о том, о чём не принято говорить вслух на улице. Но автор рассказа «Роима» лишена предрассудков. Она пишет размашисто и вдохновенно, окатывая читателя своими эмоциями, словно бы холодной солёной водой. И её эмоции встряхивают душу и заставляют задуматься о жизни.
Возможно, для кого-то этот рассказ слишком брутален. Но всё же, всегда лучше знать о себе самом правду. А автор рассказа не боится этой правды. Она кричит об неё, кричит в полный голос, и её крик, подобно крику горьковского Буревестника заставляет читателя вздрогнуть.


Чтобы оставлять рецензии вы должны авторизироваться
 

 

 

 
 
 
 
 
 
Опубликовать произведение       Сделать запись в блоге