Автор: Strogaya

Шоколадный

 
18.05.2017 Раздел: проза Перейти к комментариям ↓
 

Герои вымышлены, но совпадения не случайны.

 

Вначале снег падал будто б в замедленной съемке, будто б цветами белой сакуры или белым яблоневым цветом, падал пушистыми влажными лепестками непрерывно. Непрерывно, мягко лип к лицу, к ресницам и таял на них моментально. Но внезапно завыло, задуло, замело-взвихрило, и Кира совсем задубел. Он забыл дома перчатки да и вообще легко оделся: не рассчитывал задерживаться на прогулке в непогоду. То ли от мороза, который нагнал ломоты в тело и жёстко выслезил глаза и, раскроив грудную клетку невидимым лезвием, проник уже в самое сердце, то ли от жгучего расстройства, тревоги ему вдруг стало невозможно тяжело идти. Ноги ныли, застывали, не слушались – их было не оторвать от земли. Кира то и дело спотыкался и, в конце концов не удержав равновесия, страшно неуклюже, боком завалился в высоченный сугроб.

 – Пиз-дец! Приехали, ёпта! – с досадою воскликнул Кира, тщетно пытаясь выкарабкаться из хрустящей снежной зыбки.

– Держись, парень, – услышал он смешливые, но ободряющие слова и вложил одеревеневшие пальцы в протянутую ему руку.

Спаситель, средних лет, плотный, в дубленке и меховой ушанке мужичок, убедившись, что Кира твердо стоит на ногах, легонько хлопнул его по плечу и ловко заскользил прочь. Кира в свою очередь отряхнулся и, превозмогая кажущуюся неземной сегодня гравитацию и сшибающие и пронизывающие насквозь порывы ветра, по-черепашьи пополз к дому.

*****

– Сокол убежал, – Кира швырнул поводок в угол и туда же – на половик с обувью – отправил кроссовки. – На, хотела постирать? – протянул Вере куртку и поплелся в кухню.

– Ты плачешь? – выворачивая куртку наизнанку и проверяя карманы, спросила вдогонку Вера.

– Ветер сильный… метель. Что-то в глаз попало, – на самом деле Кира был на грани: родное и теплое его шарахалось теперь где-то – быть может, в далеком неизвестном районе – в ночи – одинокое и в ужасе…

Нет, Вера, конечно, – тоже родное и тоже теплое, но она ведь из этой – непонятной, суетной и мрачной жизни, водоворота, в котором ему всё никак не зашвартоваться, не вгнездиться, – временами и сама – непонятная, суетная, мрачная, а Сокол… Сокол – из его. Из того, хоть и на излете, радостного, исполненного дружелюбия и комфорта прошлого.

Ну вот, снова накатило…

И аж челюсть свело от жажды…

Кира вытащил из буфета, опрометчиво открыто водворенные туда вернувшейся со смены Верой, обнаруженные им еще с утра бутылку коньяка и плитку шоколада, разместил трофеи на накрытом к ужину столе и опустился перед ним в кресло.

В кухню вошла Вера. Присела на подлокотник и тихо и нежно сказала:

– Кирюш, ну успокойся. Утром оденемся потеплее и сходим поищем. У собачников в парке поспрашиваем. Мне кажется… ну не мог он далеко убежать…

–  Я уже был в парке… спрашивал уже, – огрызнулся Кира, потянулся и вынул из лежащей на столе пачки сигарету, прикурил и, откинувшись на спинку кресла, глубоко затянулся и выпустил кольцами дым… 

Он уже был в парке. Он уже спрашивал. Собачники, все сплошь знакомые лица, обступили его с сочувственными вздохами, клятвенно обещая, что если встретят Сокола на улице – не оставят, заберут и сразу сообщат.

– Кирочка, он вернется, он обязательно вернется, – поглаживая его по плечу, убаюкивала пожилая женщина, тоже – Вера (он всегда забывал ее отчество), в стареньком, на вид уже как-будто валенке, пальто, в украшенном жучком- брошкою берете, с двумя ухоженными папильонами и неопределенной породы дымчатым бочонком, вьющимися у Кириных ног и поочередно и настырно лезущими к нему на колени, поочередно и настырно лезущими к нему целоваться.

– Да чего ты, Кир, разнюнился?! Все норм будет! Конечно, вернется, умный же пёс у тебя, – взяла мажорную ноту Наташа, мастер спорта по гребле на байдарках, хозяйка нарезающей круги вокруг расположившегося в самом центре парка заброшенного бомбоубежища немецкой овчарки в жестком наморднике.

– Наталка права, хаски – смышленые и преданные собаки. И выносливые. Так что не дрейфь, не замерзнет, зима – рай для них, и потом, он же у тебя еще в самом расцвете, говорил, пяти еще нет, может, гульнуть малость надумал? – уже совсем бодро, совсем весело подмигнул, посмеиваясь, Олег – арт-директор, благоухающий и импозантный, с молодым, что-то усердно  роющим в снегу и фыркающим корги.

Но в тот момент…

В тот момент, когда Кира уже отчаялся высвистать Сокола, когда в окружении внимательных, сердобольных лиц  рухнул на мерзлую парковую скамью и с трудом прикурил негнущимися пальцами, он почувствовал, что проникнувший вместе с морозом осколок чего-то инородного и очень-очень опасного болезненно проворачивается в сердце; буравит, подтачивает мышцу в кровь. Задохнувшись на мгновение от боли, Кира решил, что это – гвоздь. Последний гвоздь в крышку его гроба. И чем дольше он слушал ободряющие речи, тем больше угнетался, и воспоминания, навсегда, казалось, загнанные в клозет памяти, возвращались разбуженные, укрепленные неведомою темной силой.

…и он думал: «Сейчас Вера постарается переключить, постарается заговорить, замурчать, залюбить-занежить, но у нее ничего не получится, на этот раз – нет». Он представлял: вот сейчас, сейчас он хлопнет рюмку, коньяк мягко обожжет глотку – и он и спасется. На этот, закровивших вдруг старых ран, старых неизбывных переживаний вечер. Но только на вечер. Ведь после – его снова утянет в болото, в ад. И теперь уже безвозвратно.

Он понимал, он представлял, ведь он уже бывал там, знал ту почву, знал ту зыбкую, вязкую топь, в которую теперь-то уж нырнет до самого дна, застрянет в которой, всосется грязным, прожорливым, смертельным нутром и будет трепыхаться в нём вяло и страшно болезненно, пока… пока не сгниёт заживо или…

…пока заживо не сгорит, как сгорел в старой дачной времянке опущенный, изувеченный, облитый жидкостью для розжига костра случайными приятелями-собутыльниками муж Юлька, его бывшей любовницы, в пору их милования снимающейся синькой с черного дешевой проститутки из соседнего подъезда. 

…и даже Вера его не выручит – вряд ли захочет снова выручать…

– Рюмку-то дай уже! – рявкнул Кира.

Вера ушла в комнату и через непродолжительное время вернулась с непочатой упаковкой икеевских рюмок. Вскрыла коробку, вынула две,  поставила их на стол, убрала коробку в буфет и села на стул напротив.

*****

– Ты мой прекрасный худосочный зеленоглазый геккон, – пыталась шутить, пыталась разрядить атмосферу Вера, поглаживая костяшки Кириных пальцев.

– Да падаль я, – Кира отдернул руку.

– Ну что ты говоришь такое! Ты умный, красивый, талантливый… ты поэт!

– Вера… Вера… перестань. Прекрати поебень эту, слышишь?.. Я устал. Не получается ничего, Вера… Не могу я больше каверы лабать для гребаных зажратых упырей, ноги не несут уже в этот помпезный шалман. И писать не могу. Не прёт, не стоит, не стоит больше, понимаешь?

– Кира, Кирочка, тебе 26 всего, ты талантливый, ты еще соберешь свою группу!

 – Ну что ты заладила, как попугай: «талантливый, талантливый»! Йэн Кёртис в 23 повесился уже, – горько и зло ухмыльнулся Кира и снова закурил.

– …

– У меня была группа. Антоша и Костян. И даже группа поддержки была. Первые красотки на курсе. Энджи… сучка… невеста моя… эмигрировала, свалила… счастлива замужем за какой-то мелкой сошкой из швейцарского банка, и сестра ее Лорик – тоже. Ирка, их подружка, навсегда, похоже, к Костяну приросла, в бизнесе вместе теперь, с потрохами, ну а чё, деньги напали – не отбиться, да и кто ж в здравом уме отбивается? Короче, не до творчества им теперь.

– Не ходи туда больше.

– …

– Не ходи больше в этот клуб.

– Схуя ли?.. Ты в реанимации на полторы ставки въёбываешь, задницы торчкам и люмпенам подмываешь, а я сяду здесь вальяжно в благородной тоске ориджиналы выдрачивать?

– Ну если сил нет?

– У тебя же есть.

– …

– Мразь… самовлюбленная, самонадеянная мразь, – снова не то зарычал, не то застонал Кира. – Всё… всех проебал, а кого не проебал, по пизде пустил. Мать – и та на меня забила. Мне место на улице, на помойке сдохнуть! – яростно затушил сигарету Кира.

– Кира… ну что ты, ну зачем, Кирюша? – Вера снова взяла его за руку.

– Я расскажу тебе, – снова отстранился Кира, – я уже думал так однажды. Был один случай, еще одна l’avarie…

*****

Представь неприятность: ты – домашний, избалованный мальчик, «комсомолка, спортсменка и просто красавица» – в захолустном областном госпитале, в травме, в темном, глухом, продуваемом сквозняками аппендиксе каком-то коридора – лежишь голый и на все тело перебитый-изломанный, в связи с чем на все тело же иммобилизованный, под тонкой простыней и капельницей, в состоянии лишь чуть повернуть шею, а над тобой нависает – буквально дышит тебе в лицо, клеится, домогается тебя люто смердящий, сизоликий клошар… 

Откуда-то, наверное, из буфета доносится грохот… шум, понимаешь, и ярость: с подноса на пол звонко рассыпается алюминиевый инвентарь, взрывается залихватским фасонистым матом буфетчица. А из сестринской – вместе с задорным хохотом сестер – задорно же и ласково струятся «Деревянные лошадки»*…

*****

Мы хоронили моего лучшего друга. Антошу. Мы праздновали его жизнь. Я был подстрекателем. Я обрек своих близких на это празднество.

Я, как обычно, должен был посидеть с ним во время трипа, но – вырубился, просто заснул, ну что же делать – если спать хочется?!

Пока я дрых, Антоша тоже дрых, но, как обычно, бродил при этом сомнамбулой. Он вышел из квартиры и потащился на гребаную крышу, его гребаное тело, его гребаная мышечная масса, форсированная психоделией, потащили Антошу к небу.

Меня разбудила беззвучно и сухо рыдающая мать. На днях только вернулась из клиники неврозов, все слезы оставила там, убивалась по закрытому на десять лет отцу. Будила долго, как в старой комедии, как жена Горбункова, трясла меня за грудки и хлестала, и хлестала, зашедшись, в исступлении, по щекам, а когда разбудила, так же беззвучно и бесслезно  расхерачила в щепки мою первую, подаренную в детстве отцом гитару. Две своих рабочих я ликвидировал сам. Вторчал позже на стафф.

Антошу я больше не видел. Когда спустился во двор, его уже накрыли. Помню, я отступил, когда скользкое темно-красное пятно подползло к носкам моих кроссовок, а хоронили – в закрытом гробу, помню, я надел наушники, чтобы не слышать скорбного родительского воя.

Во время панихиды, пока окружающие роняли слезы, я едва не смеялся в голос, я всё думал, я убаюкивался мыслью о том, что Антоша, вероятно, все же не падал, а летел, но не вниз, а вверх. К чему-то завлекательному, к чему-то яркому, сладостному, магнетическому, к чему-то, что заставило его с четвертого взмыть на двенадцатый, толкнуть мешающего его стремительному отрыву, копошащегося в щитке местного электрика на обнаженные клеммы (Ну хоть электрик не в гробу! На панихиде мать сказала, что тот «лежит-пикает датчиками в ожоговом центре») и через минуту сорваться с крыши.

Ну не бежал же он – от?!  Не спасался же в слепом, от чего-то, ужасе! Нет, нет! Мой друг парил, плыл. Он не чувствовал габаритов, но не чувствовал и угрозы. И, в конце концов, – прибыл. Не разбился, не раздробился, нет, а влился – плавно, мягко – вместе с несущим его светлым, тёплым, нежным потоком. И размякший, разомлевший в окутавшей его дружелюбной неге, с ласковой иронией потягивая «Белый русский», наблюдает теперь за скорбными нами из подсвеченного уютной подсветкой грота…

На поминках мы, конечно, накирялись, убрались в говнище, если по чесноку, а потом слились по-тихому, решили – своей компанией – продолжить на нашем месте, в пригороде; решили отпраздновать Антошину жизнь. Я предложил. Друзья и четырехмесячный тогда, трогательно скалящийся во всю пасть, виляющий хвостом живчик Сокол поддержали единогласно.

Ехали – барагозили: непристегнутые, бухие, ржали-заходились в горячечном каком-то, бутафорском и горьком веселье, горланили хором любимые Антошины «Позорную звезду» и «Ураган»**, чуть ли не танцевали – праздновали, в общем, на всю катушку. Обезьяны, ёпта!

Машин на трассе почти не было, сгущались сумерки, и лихач Костян – шиза бешеная – романтично гнал, обгоняя время от времени все же случавшиеся на пути авто.

В один из таких обгонов Костян, оказавшись на встречке, ловко и даже изящно увернулся от традиционно внезапной и грозно и стремительно нагребающей на нас фуры, но не справился, когда через мгновение увидел, что на галстуке у фуры мотыляет гребаная легковуха.

Такой подставы Костян не ожидал. Опешил, запаниковал, потерял самообладание. Вырулил, но слишком резко, слишком нервно, и борт наш не удержал сцепления. Остервенело, неистово заскребли-зацарапали по гравию в последней надежде колеса, и мы покатились с обочины. Перевернулись несколько раз, словно астронавты в невесомости, барахтаясь – тум-тум-бамс! – на покореженном со всех сторон борте – крепком, надежном борте «Ауди», но ведь так и не избежали, блять, столкновения! Крышей впилились в гребаную какую-то березку. Отпружинили и встали. Чётенько так, как ни в чём не бывало, на все четыре колеса.

Очнулись вроде. На заднем – мы с Энджи и Лорик, как в Новый год: с головы до ног в серпантине, в серпантине из стеклянного крошева. Из стеклянного крошева и крови. На передних – Костян с Иркой, по лицам и не разобрать, плачут или смеются. Вол'юм на нуле, гримасы странные, комичные какие-то даже.

Все живы, но в полнейшем ахуе, подтормаживаем, прислушиваемся под непрерывный речитатив: 

– Костя, блин, Коть… извини, слушай… извини, –  одной рукой Лорик пытается пригладить взлохмаченные, влажные волосы, а другой – оттереть со своего плеча и тут же со вдавленной внутрь салона двери кровь, но только еще больше размазывает больше и больше ее натекающую, снова и снова тихо повторяя: «Костя, блин, Костя…»

Внезапно, но не стремительно, а как будто утомленный какой, загнанный зомби, Энджи, выломав остатки стекла, вылезает через заднее окно, соскальзывает с капота и бредет, прихрамывая, за деревья.

Тем же путем выползаю за ней и я. Смотрю: показывает мне губами и пальцами: «Цсс». Слышу: скулит. Сокол!

Находим нашего наверняка летевшего через заднее окно на триста метров скорее своего визга щена трясущимся, скукоженным, заикающимся в скулеже, увязшим четырьмя всеми лапами в грязной и вязкой весенней луже.

Я наклоняюсь, выгребаю псину из трясины, поднимаю на руки и тут же оседаю, держу его, как ребенка, и не могу пошевелиться от зверской боли в спине…

В больницу нас отвез спешащий по той же трассе на работу врач. Он запретил мне двигаться, сказал, что у меня, скорее всего, перелом позвоночника (так, в конце концов, и оказалось!). С Энджи и водителем лесовоза, который, в свою очередь, взялся опекать-транспортировать Сокола и наотрез отказавшихся от госпиталей Костяна и Ирку, запаренных сочинением убедительной басни о том, как превратилась в неподлежащую репарации выпукло-вогнутую смятку дорогущая тачка отца Костяна, он ювелирно переместил меня и Лорика, истекающую кровью, к себе в машину, в которой мы, хоть и жутко всё болело, тут же снова зашлись истеричным ржачем. Доктор выдал девчонкам по замороженной куриной тушке, велев прикладывать как анестезию, и помчал нас, шокированных, истошно хохочущих паяцев в пьяную травму. 

Энджи опухла и посинела. На пол-лица. И напоминала теперь всем известный театральный символ. И, в общем, не зря. И вполне, в общем, логично. Драмы ей хватило на несколько лет. Не знаю, простила ли она мне эту свою травму. Этот свой перелом глазницы. Ее родители – нет. В ту ночь  Энджи экстренно провели сложнейшую многочасовую операцию на лице. А после, правда, уже в Европах, еще кучу – косметических. Чтобы это самое лицо хоть как-то привести к исходнику.

Лорику зашили подтекающий скальп и выписали уже через неделю. Много крови из ничего. Что ж, бывает и так.

Через две недели после случившегося отец Костяна уже рассекал на новой понтовой тачке немецкого автопрома, сам же Костян и верная его боевая подруга Ирка, получившие, кстати, всего лишь по легкому сотрясу и нескольким царапинам, были спроважены родаками за душевным восстановлением на какой-то престижный средиземноморский курорт.

Произошедший инцидент, и в том числе разбитую тачку, списали на посттравматический коллективный синдром. Решено было, что нас слишком потрясла утрата близкого друга, что, впрочем, не мешало родительскому комитету поглядывать на меня с тех пор с предельным возмущением, с ненавистью, если по чесноку.

А я…

…знаешь, я даже не понимал, кто передо мной: женщина или мужчина, но в тот момент, когда «Лошадки» сменились «Бонго»***, отвращение отступило, и я почувствовал единение… с ним, с этим клошаром. Он-то сразу почувствовал, сразу все про меня понял, засранец ебаный! И мы… мы начали смеяться… я и этот клошар, представляешь?!.. Он хрюкал и булькал, радостно, щедро разбрызгивал мне в лицо свою ядовитую слюну, а я, несмотря на адовы боль и вонь, надрывался в голос. Я даже подпел французскому финалу – так здорово – забористо и трогательно поддерживающему нас Ману…

А потом… а потом меня снова реально так скорчило, и я отключился.

Очнулся уже в палате. Меня дико сушило и дико мутило. И я дико замерз, весь обложенный льдом. Было утро. Было страшно душно. Из коридора доносилось неизбывное позвякивание алюминиевого инвентаря.

Загипсованный в мумию доходяга с соседней койки стыдливо и мучительно корячился, пытаясь засунуть под себя судно. Другой – жадно хрустел печеньем и невыносимо громко сербал из кружки. Невыносимо, тошнотворно шмонило потом и больничным какао.

Я вспомнил ночного клошара и знаешь, что подумал?  Что вот я какой – шоколадный, семидесяти пяти процентный, блять, ага! – Кира щелкнул пальцами по плитке. – Как дерьмо, ёпта! И как на сладкое, на нежное это самое дерьмецо на меня уже слетаются мухи…

_____________________________

Примечания:

*«Деревянные лошадки» – гг имеет в виду песню 1974 г. М. Минкова в исполнении В. Толкуновой.

**«Позорная звезда», «Ураган» – гг имеет в виду альбомы 1993 и 1997 гг.  российской рок-группы «Агата Кристи».

***«Бонго» – гг имеет в виду песню «Bongo Bong» 1999 г., франко-испанского рок- музыканта Ману Чао.

 

 

 
 


Комментарии (20)     Рецензии (0)

1
 


#3311166 18.05.2017 10:15 NikRed

Автор с говорящим ником "строгая", радует нас новым креативом.

подожду комментариев уважаемой публики

#3311171 18.05.2017 10:38 Merd
Кися мися из страданий молодого Вертера...
#3311172 18.05.2017 10:41 Forest_Vamp
Яростный поток сознания. Не всё понравилось, более того, не всё вообще понятно, но за долгое время на сайте достойная проза. Авансом 6* унд лайк.

будто б два раза в первой строке будто б нельзя было на что-то другое заменить

до середины дочитала...хочется, чтобы Кира был вурдалаком.

прям по сюжету "щас она меня отвлечет занежит, но на этот раз у нее ничего не получится"

такое нагнетение атмосфэры )))

«Вначале снег падал будто б в замедленной съемке, будто б цветами белой сакуры или белым яблоневым цветом, падал пушистыми влажными лепестками непрерывно»

Блин, первая ж строчка, ну, не в первой ж, строчке ж, так ужжж…

 

Дальше через адзац читалось.

Душевные муки героя..

«Мразь… самовлюбленная, самонадеянная мразь, – снова не то зарычал, не то застонал Кира. – Всё… всех проебал, а кого не проебал, по пизде пустил»

 

Сменились отрывком из современных «Кая и Герды», «Снежной королевы» то есть..

«он почувствовал, что проникнувший вместе с морозом осколок чего-то инородного и очень-очень опасного болезненно проворачивается в сердце; буравит, подтачивает мышцу в кровь. Задохнувшись на мгновение от боли, Кира решил, что это – гвоздь. Последний гвоздь в крышку его гроба. И чем дольше он слушал ободряющие речи, тем больше угнетался, и воспоминания, навсегда, казалось, загнанные в клозет памяти, возвращались разбуженные, укрепленные неведомою темной силой»

 

Загнанные в клозет памяти.. дааа-с)

Как по мне, читать такой текст невозможно, но, мне по как, это хорошо. Потенциалище-то большущий, если захотите – со временем может получиться что-то действительно настоящее.

#3311213 18.05.2017 12:24 Александр

А неплохо же, не понял только, зачем некоторые слова и буквы выделены курсивом, и построение фраз кое где хромает -5*
 

это как кино для фестивалей, артхаус или видеоарт. Вроде красиво, и где то за жизнь и местами даже есть сюжет, но не греет. А оно на фестивале (или в музее) значит искусстов и по всем признакам это искусство (=вычурно, тяжело плюс рама золотая и маты), а тебе отчаянно стыдно признаться, что нифига не понял. вообще.

#3311347 18.05.2017 16:58 Дед Фекалы4

Эммоциональный  текст, неоправданно перегруженный  второстепенными деталями и сюжетными ненужностями о  надломленности  гг,  с симптомами гипоксии сердечных тканей  ,  резистентной депрессии и чудесах германского автопрома

#3311353 18.05.2017 17:12 Дед Фекалы4

Небольшая поправка, ув.автор. Медленно, медленно, бывает   или при ускоренной съёмке, или  замедленном воспроизведении, а не  при замедленной съёмке.   Нужно прорабатывать детали

#3311366 18.05.2017 18:54 sevu

Люмпены, клошары... из знакомых слов нашёл "превозмогая", чему и рад вполне, текст неасилел.

#3311373 18.05.2017 19:57 Strogaya
Forest_Vamp, 18.05.2017 10:41
не всё вообще понятно

Посему теперь думаю, не пролонгировать ли Шоко в повесть?

ответ на комментарий пользователя Forest_Vamp : #3311172

Спасибо за отзыв.

#3311375 18.05.2017 19:59 Strogaya

ответ на комментарий пользователя Лапочка Ильича : #3311179

Нельзя, ибо... ибо – стилистическая фигура повтор.

#3311377 18.05.2017 20:02 Strogaya
Александр, 18.05.2017 12:24

не понял только, зачем некоторые слова и буквы выделены курсивом, и построение фраз кое где хромает

П-пунктик. У меня такой.

ответ на комментарий пользователя Александр : #3311213

Спасибо за отзыв.

#3311378 18.05.2017 20:04 Forest_Vamp
Лучше пролонгировать, как вы выражаетесь, в роман. Три тома - это элегантно и строго, желающие смогут понять всё до конца.
#3311386 18.05.2017 20:17 Strogaya
Алексей Грин, 18.05.2017 11:34

Блин, первая ж строчка, ну, не в первой ж, строчке ж, так ужжж…

 

Как по мне, читать такой текст невозможно

Роковая, однако, строка...

Так бросать надо было сразу каку, вас насиловал што ли кто-то?

ответ на комментарий пользователя Strogaya : #3311386

Не рвите контекст, да и фразу зря обрезали, там вторая часть важнее..

 

Штампов у вас не так уж много, тех, которые совсем штампы, текст авторский - это уже нифига не мало, остальное со временем обтешется и обтрясется. Строчка через «б» бедовая, ну тут да.. зачем они вам, эти «б»? А в целом, всё гораздо лучше, чем может показаться.. в перспективе просто.

 

Так шо, зря стали какашками кидаться..

#3311416 18.05.2017 22:04 Strogaya

ответ на комментарий пользователя Дед Фекалы4 : #3311347

Так драма же, как же в драме без эмоции?

Исчезнет «перегруз», исчезнет и стиль. Смысл тада?

#3311434 18.05.2017 22:28 Jemu

неплохо. стиль есть у автыря. коррект-вычитку и вполне себе читабельно

#3312239 21.05.2017 15:28 Strogaya

ответ на комментарий пользователя Алексей Грин : #3311392

Яснопонятновсё).

– Эту розу я сделала из атласных лоскутков и она совсем как живая.

– Отвратительный цветок!

– Какое уродство!

– Какая безвкусица!

– Можно было приколоть на ваше бальное платье, это было бы так красиво! Но если вам не нравится, я выброшу его.

– Нет, дай сюда, дай сюда, дай сюда!

– Ты же сказала, что это безвкусица.

– А ты, что это уродство.

– Дорогие мои крошки, не надо сердиться, не надо ссориться. Чтобы прекратить всякие споры, этот цветок я беру себе. Готовы ли наши бальные платья, которые я приказала сшить в одну ночь?

– Да, матушка.

– Покажи.

– Какая безвкусица.

– Какое уродство! (с)

 

p.s. Про аллюзии на нетленку Ганса нашего Христиана – эт вы, кстати, верно угадали, имеют место, да.

1


Чтобы оставлять комментарии вы должны авторизироваться
 

 

 

 
 
 
 
 
 
Опубликовать произведение       Сделать запись в блоге