Чарльзу Буковски. Нас уже кое-что объединяет. Дальше – больше?

Проснулся в первом часу ночи. В шкафчике оставалось полпачки макарон. Во втором часу по НТВ началась «Школа злословия». Ел макароны и смотрел, как Татьяна Толстая и Авдотья Смирнова общаются с какой-то теткой. Тетка возглавляла, кажется, «Всероссийское общество охраны животных».

Она была немного двинутой, эта тетка. По-моему, все эти любители животных слегка шизнутые. Почему, интересно? Вроде бы в том, чтобы любить зверей, нет ничего зазорного. Но у тетки явно были проблемы с логическим мышлением. Во всем, что она говорила, чувствовались какие-то…пробелы. Да, пробелы. Точнее слова не подобрать.

Потом вырубил звук и читал книгу. Кажется, «Сто великих тайн». Попсовая подборочка, но помогает убить время.

В половине шестого проснулась мать. Я оделся.

- Ты куда?

- В лес. Побегаю.

На улице было хоть глаз выколи. Бежал по тропинке, а под ногами хрустел снег. Освещение вдоль беговой дорожки еще не включили. Пришлось довольствоваться светом луны и звезд.

Когда вернулся домой, матери уже не было. Выпил чаю и принял душ (или все было в обратном порядке). А потом это началось.

Стал брать с полки диски и швырять их на пол. Точнее, об пол. Хотелось, чтобы они обязательно разбились. Потом в ход пошли книги. И с ними вышло то же самое. Каждую перед тем, как кинуть, непременно нужно было порвать.

Проделывая все это, представлял, что и книги, и диски, и постеры на стенах – все это, вся комната была моим маленьким душным мирком. Берлогой. Хотелось уничтожить все это. А лучше – аннигилировать на хуй. Я кожей ощущал энергетику комнаты – темную и одновременно расплывчато-янтарную. Ощущал все слова, которые произнес, находясь в ней – в основном, обращаясь к самому себе. Всю музыку, которую переслушал. Все половые акты и акты мастурбации, которые проделал.

Когда закончил, пол был завален рваными книгами и кусочками дисков. Нетронутыми остались постеры. Хотел было похерить и их, но под всеми этими Хэтфилдами, Блэкморами и Дани Филтами прятались рваные обои и дыры, оставленные дрелью.

Пришла пора опять одеваться.

В течение следующих двух часов я маршировал через лес. В наушниках играло радио (вроде бы, «Эхо Москвы»). Шагая, вслух комментировал реплики ведущих.

В какой-то момент я тормознул, посмотрел на лес. Засыпанный снегом и залитый по самое не хочу солнцем, он смотрелся как…как в сказке. Банально? Ну извиняйте. Херовое, но все же сравнение.

- Красота-то какая. Спасибо тебе, Господи.

Грунтовой дорогой через лес редко пользовались летом. Зимой – тем более. Но все-таки и в это время года находились желающие срезать путь между районами в объезд светофоров и гаишников. Когда мимо проносились редкие машины (почему-то, в основном иномарки), я кричал им:

- Куда мчитесь, долбоебы? Меня бы подобрали!

Солнце било в глаза, но это не раздражало. Наоборот, веселило. Мороз пощипывал лицо, но это тоже не доставляло проблем. Я набрал приличную скорость и даже слегка обеспокоился – как бы не вспотеть потом и не простудиться.

Около часу пересек лес и достиг цели путешествия – редакции. Но тут меня постигло разочарование. То есть разочарование – это еще мягко сказано.

В помещении, где раньше располагалась редакция, теперь находилась парикмахерская. О том, что редакция переехала в другое место, рассказал знакомый, которому я позвонил, стоя у парикмахерской. Странно, что я не сделал этого раньше. Впрочем, ничего странного нет. Сколько помню, редакция всегда находилась здесь.

Я на год выпадал из журналистики. Мне и в голову не пришло, что она могла куда-то деться.

Набрал редактора. Сказал, что задержусь. Он – точнее, она – ответила: «Ничего страшного».

Еще около часа топал пешком. Денег на проезд не было.

Спустя две недели я работал в штате. Меня очень хорошо порекомендовали.

Это должен был быть первый номер в новом году. И я должен был сдать в него три полосы.

На второй день своей работы штатным корреспондентом написал эсэмэску Любе. За пару месяцев до этого мы снова начали общаться. Именно общаться, а не встречаться. За эти два месяца мы виделись четыре раза. Один раз потрахались. Последние десять дней она не брала трубку и не отвечала на эсэмэски. Точнее, не брала и не отвечала она и до этого. А последние десять дней я тоже не писал. Решил показать характер.

И вот я написал ей четыре или пять сообщений. Несколько раз позвонил. Она не брала трубку. Потом, наконец, перезвонила. Сказала, что не хочет видеться. То есть и она, и я еще много чего наговорили – но какой смысл пересказывать сорокаминутный разговор?

По окончании разговора ваш покорный слуга, урожденный Седов Николай Валериевич, для друзей - Ник или просто Седов – сходил за пивом. Потом еще. И еще. В четвертом часу отправил пару эсэмэсок нецензурно-порнографического характера, чего с ним еще ни разу не случалось - и лег спать.

В семь утра прозвенел будильник. Я слушал его, но встать не смог. А встать мне было необходимо, потому что: во-первых, через пару часов необходимо было явиться в редакцию (на мне ведь висело три полосы), и, во-вторых, ночью я пропил все деньги, соответственно, необходимо было занять у матери на проезд.

Второй раз проснулся от звонка на мобильный. Звонила ответственный секретарь Катя:

- Ты где?

- На задании, - не придумал я ничего лучше.

Тишина. Видимо, расслышала мой похмельный голос.

- Короче, не знаю, где ты, но к часу «Обратная связь» должна лежать у меня на столе.

- Есть, - бодро, на сколько мог, ответил я.

Трубку бросили.

Поднялся. Натянул шорты. Взял пачку сигарет (забавно, обычно по пьяни, пока все не выкурю, не лягу – а на этот раз она уцелела). Вышел в коридор. Позвонил соседке. Нужно было занять на проезд.

Соседки дома не оказалось. Смоля элэминой, прошлепал до другой квартиры. Этих тоже не было.

Что ж. По крайней мере, я попытался.

Я выкинул окурок и пошел спать.

Когда проснулся, было уже темно. Я слышал, как мать звенит посудой на кухне. И еще слышал, как она сдавленно кашляет: кхы, кхы. Она всегда кашляет так, когда нервничает.

Темная комната. Запах перегара. Огни в окнах дома напротив. Полоска света под дверью. Звон посуды и кашель матери на кухне.

Сидя на кровати, я осознал

а) что никогда не приду в редакцию. Потому что не смогу смотреть там никому в глаза и слышать шепоты за спиной. Даже за трудовой не вернусь.

б) что никогда больше не позвоню Любе. Даже не буду требовать, чтобы она вернула книжки. Какая разница – все равно их ждет та же участь, что и остальные.

Пройдя на кухню и наливая чай, я сказал матери, которая тоже пила чай и молчала:

- Мам, поздравь меня. Сегодня твой сын понял кое-что очень важное.

- Что?

- Что он – алкоголик.