На исходе ночи, когда утихли кошачьи серенады, а грачи еще не проснулись, Зяпова посетила Муза. Явилась она почему-то в обличье на всю оставшуюся жизнь незабвенного черта Дормидонта.

    Муза поскребла ногтем под козлиной бородкой и хрипло проскрипела:

    — Не навовсе еще ужрался-то, бич противный?

    Зяпов хотел послать Музу-Дормидонта к какой-нибудь матери, но подумал, что он действительно бич, то бишь, бывший интеллигентный человек, и не стал грубить, а только буркнул недовольно:

    — Чего надо?

    — Чего, чего, а ничего... Ты на меня анонимку в Министерство гражданской авиации настрочил? Просил, чтобы меня с кумом Агапкой Лешим с «кукурузника» дустом потравили? Чего глазами-то блудишь? И так знаю, что твоя дель!..—Муза-Дормидонт сплюнул. — Придется тебе, милок, за это стихи сочинять!

    — Не буду, не могу! Таланта от Всевышнего не дадено.

    — Ниче. Талантишку я тебе малость отвешу, остальное нахрапом возьмешь.

    И Зяпов принялся сочинять. Первым делом помаялся маленько муками творчества, потом хлопнул в серой тиши рассвета «черепушечку» бормотухи и возгорел. Снизошла на него благодать эмпирейная. До открытия забегаловки «Бабьи слезы», что на базаре, целую поэму накатал. Была в той поэме одна строка, как нельзя образней выразившая крик души автора: «На «родимую» цену, как петлю накинули, и любовь раскололася вдрызг...»

   Эпопея авторского вознесения Зяпова началась с базара. Закадычный дружочек Колька ночевал, оказывается, в недостроенном молочном павильоне и потому первым явился в забегаловку. К моменту возникновения там Зяпова он пребывал уже в состоянии «...т-ты мине ув-ва-жаишь, скажи, ув-ва-жаишь, а?». И, конечно же, прослушал поэму друга Митяя с надрывным восхищением и слезами на глазах.

    Решили обмыть рождение ше¬девра. Скинулись. Хватило на «мерзавчик» и полкружки пива. Колька в порыве благодарности за приобщение к искусству двигал с несчастно-отрешенным видом по липкому столу захватанный стакан в сторону Зяпова и заклинал:

    — Вмажь, Митяй. То ись... сам! Ты ить эт-та... поэт, ик... чтоб тебя разорвало.!. Митяй!

    После такого дружеского выплеска Зяпов возрос и самоутвердился в своем высоком предназначении. Душа его запела, словно сам Господь по ней босыми пятками пошагал.

Митяй не стал отказываться и вмазал. Затем друзья наладились потихоньку в местное издательство, благо напрямик было рукой подать. В последний, правда, момент Колька спасовал перед трудностями восхождения на седьмой этаж и пристроился в раздевалке под вешалкой, напутствуя Зяпова преданным всхлипыванием. Поэт же взошел на вершину и просочился прямо к издателю.

    Что было дальше? Ох, и лиходею своему не пожелаешь того, что там было!

    Попервам-то Зяпов сидел в шатком, предназначенном для авторов кресле и мирно вникал. Долго и безуспешно пытался определить, какой же из трех издателей самый главный? Наконец, сообразил закрыть левый глаз и все стало на свои места. Хозяин кабинета оказался един в трех лицех. Не будь Зяпов поглощен собственным величием, запросто открыл бы, что суеверия произошли от возлияний. Как пить дать...

    Между тем издатель нагонял скуку бухтением о ямбах и хореях, поэтических образах и общественной значимости произведения. Он был, конечно, старый зубр, шеф издательства. Он думал усыпить бдительность Зяпова, но не учел самой малости. Разговоры да уговоры на Митяя не действовали. Вот ежели б «черепушечку»...

   Короче, когда издатель имел неосторожность обозвать поэму сырой и несоответствующей духу времени, Зяпов схватился потрясать. Чем? А всем, что под руку подвернулось.

 

    Ошарашенный издатель все-таки нашел в себе силы и ловкость сплавить Зяпова в отдел поэзии, а сам спрятался в бывшем лифте, приспособленном уборщицей Анжеликой Федотьевной под склад подметального инвентаря.

    В эпилоге Зяпова увезли на отдых в канареечно-желтой машине с красными крестиками и надписями «Спецмедслужба» по бокам. В зяповских кругах такую машину еще называют образно-поэтично "музыкальной шкатулкой".

    Кольку тоже прихватили из-под вешалки. А вот редактора отдела поэзии, на которого издатель спихнул Зяпова, поймали лишь на следующий день. В лесу, что в сотне верст от города. Бедный поэтический начальник скакал между сосенками и взвизгивал:

    — Иех, любовь роковая раскололася вдрызг!...

    А в сторонке, на старом, заброшенном муравейнике, сидел сгорбившись, черт Дормидонт и сокрушенно бил себя усохшим кулачком по голове.