Меню
Войти

ПУБЛИКАЦИИ
Dudash-46 
01.07.2010 11:07:53

Отрывок из романа "Кровавый киднеппинг"

 Владимир ПЕРЕВАЛОВ

КРОВАВЫЙ
КИДНЕППИНГ

Детектив
Одесса
“Астропринт”

ББК 84(4Ук)7-4
П 27

 


В последнее время в различных областях Украины стали пропадать дети. Выяснение причин этого чудовищного факта руководство МВД поручило “важняку”, полковнику милиции Кашаю Ивану Васильевичу. В ходе оперативно-розыскных мероприятий “важняк” и его подчиненные приходят к выводу, что в Украине действует преступная группа, занимающаяся похищением детей, с целью изъятия у них донорских органов и продажи их за границу.
ОТ АВТОРА
В основу моего третьего детектива вошли реальные события, имевшие место на западе Украины в конце прошлого начале нынешнего века, такого богатого на не очень приятные реалии, скажем так. Дело “врачей” неоднократно освещалось в средствах массовой информации и по телевидению. Мне оставалось только разбавить имеющиеся факты изрядной порцией вымысла. О первой чеченской войне написано много. Несколько разделов своего романа я тоже посвятил этому вопросу. Правда, спорить о достоверности описанных фактов не могу. К тому, что нашел в библиотеках, в справочных материалах и ограниченных по тиражу изданиях, добавил художественный вымысел. Насколько это у меня получилось, судить Вам, читатель. От всей души желаю Вам приятного отдыха.
И еще, я от всей души благодарю своих сослуживцев по 136-му артиллерийскому полку 180-й МСД полковника в отставке Олефира Александра Павловича и подполковника в отставке Мельника Виталия Болеславовича за моральную и материальную поддержку в издании моего третьего романа. Храни Всевышний Вас, ваши семьи и да процветает Ваш бизнес.
С уважением, Владимир Перевалов.
P.S. исключительно в целях рекламы.
На этом месте вполне могла бы быть Ваша фамилия. И вы абсолютно правы. Еще, как говорится, не вечер. Вас ждут рукописи повестей: “Тайфун”, “Таможня”, “Операция “Совершенно секретно”, “История двух орденов”, “Беглец”, “Экстрадиция”, “Фальшивомонетчики”, романа ¬«Акседент со смертельным исходом»… И если у вас, любителей детективного жанра, появилось желание оказать помощь в издании выше перечисленных книг — вы можете сообщить по телефону: (4849) 6-07-42, 096 401 1631, 068 192 5522 или по электронной почте: perevalov@ukr.net


...О первом детективе Владимира Перевалова “Заказанный мэр” наша газета уже писала. И вот в моих руках великолепное издание в твердой многоцветной обложке, новый детективный роман “Монастырское золото”.
Развивающиеся события в романах Владимира Перевалова “Заказанный мэр” и “Монастырское золото” уносят читателя и на заброшенные золотые прииски Сибири, и в Закарпатье, и в Афганистан, и даже на острова Индийского океана. Не говоря уже о городе Южном, реальное название которого подразумевается Одесса. По всему чувствуется, что автор знает многие края, описываемые в произведениях. Это и не удивительно. Родился он в Закарпатье, учился в Бакинском военном училище, служил от Ужгорода до Камчатки. Среди его друзей и знакомых — бывшие сослуживцы, ветераны афганских событий, бывшие и настоящие работники МВД. Речь героев, сюжетная линия, излагаемая своеобразным зоновским языком и оперативным сленгом, — это яркий отпечаток опыта и знаний В. Перевалова. Отрадно и то, что “Аккерманский детектив”, логотип на обложке уже второй книги, — своеобразная визитная карточка автора, продолжается.
Достоверно известно, что В. Перевалов подготовил к изданию новый роман-детектив “Кровавый киднеппинг”. Ваш покорный слуга читал его в рукописи, как и многие другие произведения автора. И должен вам признаться, хоть это и детектив, написан он с юмором. Автор и здесь не отступает от своего особого изложения сюжетной линии, речи героев и их языка. Хочется пожелать ему добрых спонсоров, друзей и знакомых, способных финансово помочь автору в издании очередного романа. А еще хочется пожелать ему солидных издателей, желающих выпустить его детективы большим тиражом.
Владимир КРАМАРЕНКО,
корреспондент газеты “Советское Приднестровье”

 

В связи с тем, что сам роман большой, 316 страниц, для открытого доступа выставляю только часть романа. 7 разделов из 37. Если кого заинтересует сюжет романа в полном объеме, сообщите по указанным телефонам или электронной почте. Естественно, для конкурсной комиссии роман отправлен в полном объеме. Особых требований к отправляемым материалам не нашел, а посему отправляю произведения под своим литературным псевдонимом.
С уважением, Владимир Дудаш (Перевалов)



Все герои романа, как и их действия
И номера указов и инструкций, - вымышлены.
ПРОЛОГ
или небольшое путешествие в прошлое,
ни к чему, естественно, не обязывающее
Ухоженный, зеленого цвета “ГАЗ-69”, в простонародии “газик” или “бобик” — это кому и как нравится, с восьми часов утра по-киевски стоял припаркованным на небольшой площадке перед зданием банка в районном центре. Почему именно “по-киевски”, да потому что на этой территории Советского Союза время исчислялось в трех измерениях: по-московски, по-киевски и по-местному. Разница между московским и местным временем была два часа. В свою очередь киевское время от местного отличалось на час.
В машине, для удобства съехав ногами почти что под моторный отсек и откинув голову на спинку сидения, спал водитель. Неизвестно, какие сны ему снились, только на лице у него периодически появлялось что-то наподобие улыбки. Как предположение — водитель явно грезил большой благодарностью жены за принесенную сегодня зарплату. Причем не как всегда, а с большим довеском в размере стопроцентной прогрессивки. Иметь в селе заработную плату в натуральных денежных единицах, пусть даже и в тех, “деревянных”, было неописуемым счастьем для любого жителя. Особенно это касалось горных районов.
Как только двери банка для посетителей открылись, Полина Тарасовна и сопровождавший ее “вохровец”, прихватив с заднего сидения “газика” две инкассаторские сумки с затертыми номерами, Бог знает когда нанесенными белой краской, направились в здание банка. Вышли они оттуда около одиннадцати. Только теперь прилично поправившиеся за это время инкассаторские сумки несла Полина Тарасовна. Оно и дураку ясно, в сумках находилось ни мало, ни много — восемьдесят пять тысяч рублей бумажками и три упаковки мелочью разного номинала. Отдавать деньги в чужие, пусть даже руки охранявшего ее человека — не решалась. Вообще-то, такую большую сумму наличности за пятнадцать лет работы кассиром комбината она получила впервые.
— Дядя Рома, просыпайтесь, поехали, — сообщила Полина Тарасовна, открыв дверку машины сзади водителя. — Может, булочек каких купить или что? Или до дома дотерпим?
— Дотерпим, дотерпим, я правильно мыслю, Роман? Опять же, инструкция есть, и нарушать ее законом не велено. Да и ехать тут каких-то пару часов и то не будет… — Николай Иванович Лопушанский, в форме “вохровца” и с наганом в огромной кобуре, устраиваясь рядом с водителем, по-своему отреагировал на это предложение.
Дядя Рома до хруста в спине потянулся, повернул ключ зажигания, выжав сцепление, подергав для чего-то рычаг переключения передач, и правой ногой нажал на шток стартера. “Газик” был еще из тех выпусков, когда стартер включался не ключом зажигания, а только благодаря усилиям правой ноги.
Спустя почти два часа, старясь объезжать попадающиеся на его пути колдобины, что не всегда удавалось, сия музейная реликвия на первой передаче медленно поднималась по серпантину на очередной подъем.
Перед самым окончанием подъема двигатель “газика” заработал веселее. Как будто почувствовал приближение того момента, когда его усилия будут великодушно вознаграждены природой.
— Который час, Коля? Одиннадцать, поди, уже есть? — потеряв после прерванного сна ориентацию во времени, спросил водитель рядом сидящего “вохровца” как только машина вскарабкалась на подъем и впереди, метров на пятьдесят-шестьдесят, показалась ровная, если ее можно так назвать, дорога.
— Господь с вами, дядя Рома. Без десяти час. В одиннадцать мы только от банка отъехали. Считайте, сколько мы уже трясемся по этим колдобинам? Вроде и дорога асфальтированная, а скорость — как на волах.
— Так от асфальта, Полина Тарасовна, одни воспоминания остались. В наших краях его надо укладывать не менее двух раз в год. После весеннего и осеннего паводков. Особенно на тех участках, которые рядом с Водогрейкой пролегают. Во время паводка она же весь асфальт и уносит. Слышь, Роман, — обратился Лопушанский уже к водителю, — это что там за шлагбаум нарисовался перед самым поворотом? Что-то я такое заграждение в этом районе, когда ехали в банк, не наблюдал. И не темно было, да и я вроде не кимарил.
Николай Иванович Лопушанский работал в ВОХРе комбината около двух лет. Родом он был из соседнего с Черно-Тисовым села. Отслужив срочную, а потом и два срока сверхсрочной в бригаде морской пехоты и как в память об этом зимой и летом носивший полосатую тельняшку, он не имел, как принято нынче выражаться, никаких проблем при устройстве на освободившуюся должность. Хотя его личность и была удостоена щепетильной проверки как у представителей МВД, напрямую руководившего вооруженной охраной не только гражданских объектов, так и у комитетчиков. Оно и козе понятно, “вохровцам” полагалось огнестрельное нарезное оружие под официальным названием “револьвер”, что в переводе с английского означает — вращаться. В смысле — пистолет с вращающимся блоком патронов. Видимо, в силу своих прежних армейских заслуг Лопушанский и считался у односельчан и всех работников комбината вполне уважаемой личностью.
Услышав странный вопрос “вохровца”, Полина Тарасовна интуитивно придвинула к себе обе сумки с деньгами. То, что сумма будет большая, кассир узнала от главного бухгалтера еще там, на комбинате. Причем за день до выезда в банк. А посему и выезд состоялся задолго до начала рабочего дня. Надо было не только получить деньги, их надо было еще и пересчитать. Пусть даже и поверив в банковскую упаковку. Ведь в этот день в банке получала зарплату не одна Полина, получали кассиры и других предприятий и организаций города и района. А посему создавалась живая очередь. Именно по этой самой причине, чтобы все это вовремя успеть сделать, а с обеда и приступить к выдаче зарплаты работникам комбината, выезд в банк и был организован прямо с рассвета.
— Это там, перед самой развилкой? — уточнил водитель, притормаживая перед очередной колдобиной. — Мы сюда ехали по нижней дороге вдоль речки, а за эти несколько часов наша Водограйка вполне могла подмыть берег и часть дороги унести в Тису. Тут такое часто случается. А может, и лесовоз какой выдавил часть асфальта в речку, вот водила и перекрыл после себя дорогу. А что, сам нагадил, сам и… предупреждай. Водители у нас дружный народ. Знаешь, как беспокоятся друг за друга? И мудрить тут долго не надо. “Козлики” с жердиной или шлагбаум, как ты его называешь, всегда под руками. Рядом с дорогой и валяются. Во время наводнения нижнюю дорогу часто перекрывают. Эх! Придется ехать по старой верхней дороге. Километров пять будет, и дорога там, вы меня извините… Не при женщине будет сказано, действительно тысяча жопоударов в минуту. Вы уж, Полина Тарасовна, извините меня и крепче держите мешки с деньгами, чтобы не рассыпались…
Дело в том, что на этом участке всей трассы, километров чуть больше четырех в длину, с давних времен была только одна, верхняя дорога. В силу природных условий — довольно узкая. Двум машинам разойтись — очень трудно. Комбинат решил внести на этом участке серьезные изменения, сделать, выражаясь языком правил дорожного движения, одностороннее движение. Внизу, у самой реки Водограйки, прорыли новую трассу. Местами только очистив ее от леса, а местами — насыпав жерствы, щебня и песка. Потом все это дело заасфальтировали. Впоследствии новую дорогу расширили, сделали двухстороннее движение, а верхнюю трассу на этом участке забросили. Водограйка, конечно, резко возмутилась таким вмешательством в ее владения, причем без всякого на это спроса, и тут же, в ближайшие ливневые дни добросовестно смыла часть насыпи в речку. Пришлось это дело поправлять, в смысле, латать. И делать это приходилось довольно часто. Река на такое вмешательство реагировала очень болезненно. Но человек ведь тоже довольно упертое существо. Так и шли они все эти годы, вставляя, как говорится, палки друг другу в колеса. Человек строил, а природа периодически все его труды сводила почти что на нет. Но движение на этом участке все же улучшилось, хотя и с периодическими неудобствами.
Выскочив из-за очередного, третьего поворота, водитель резко скинул газ. Впереди, метров в десяти по правой стороне дороги, шел мужик. Самое интересное было то, что мужик этот изображал рикшу. Причем натуральным образом. Перекинув через плечо веревку, удерживая правой оглоблю, служившую рулем такой себе брички с велосипедными колесами, он тащил приличный кругляк бука-сухостоя. Одна сторона кругляка восседала на оси, а другая, уложенная на привязанную самодельную лыжу, волочилась по земле.
— Так это же наш Кулибин, Дима Сторожинец, — воскликнул Лопушанский. — И чего он аж отсюда сухостой тащит? Разве рядом с его селом леса мало? А может, там уже весь сухостой подчистили? Я ему не завидую, до дома километров десять, если не больше будет. По нашим горкам, думаю, не раньше вечера доберется.
К этому времени водитель до предела снизил скорость, прижимаясь к самому подножию лесистой горы. Его беспокоило только одно, чтобы не скинуть земляка в заросли леса, соединявшего нижнюю дорогу с верхней. Исключительно по этой причине он медленно подъехал к хозяину такого чудного изобретения. До села Черно-Тисовое и разместившегося на его окраине старинного деревообрабатывающего комбината оставалось проехать не больше десяти километров. По времени это заняло бы еще минут сорок…
— Дима! А ты чего не на комбинате? Сегодня же зарплата, — открыв дверку “газика”, что, между прочим, также запрещалось все той же инструкцией службы ВОХРа под номером 23-12, крикнул Николай Иванович земляку. — У вас что, поближе леса нет, что ты отсюда сухостой возишь? Бросай это грязное дело и… — “вохровец” резко прервал свое предложение не так от выражения лица повернувшегося к нему земляка, как от двух черных отверстий обреза “горизонталки” недвусмысленно направленных на него руками в черных вязаных перчатках. — Ты чего, земляк? — тихо спросил он, правой рукой потянувшись к кобуре с наганом.
Только зря он это сделал. Ему бы крикнуть во все горло водителю, чтобы жал газ до полика и быстрее смывался из этого места. Может, все бы и обошлось. Выстрелы вдогонку всегда дают больше шансов на благополучный исход, чем в упор. Хотя, вряд ли. Хозяин обреза неминуемо палил бы по колесам. Но это было бы уже настоящее сражение. И вряд ли обрез, пусть даже и двуствольный, мог тягаться с шестизарядным наганом. Тем более в руках бывшего морпеха. Чтобы с мгновенной скоростью прокачать создавшуюся ситуацию, необходимо было иметь не память, а мощный микропроцессор. Компьютерами в те времена еще не баловались, а посему три года срочной и два срока сверхсрочной дали о себе знать. Он не успел еще полностью сориентироваться в обстановке, как принцип самосохранения, отработанный до автоматизма, самопроизвольно выдал команду правой руке. Еще секунда и “вохровец” был бы на коне, в смысле, в выигрыше. И сомневаюсь я, что новоиспеченный рикша смог бы после этого считать себя живым. Но Сторожинец прекрасно знал, с кем имеет дело, и поэтому, не дожидаясь, пока ладонь “вохровца” обнимет рукоятку револьвера, первым нажал на курок.
Выстрелом в упор Лопушанского бросило на спинку сидения. Он даже пикнуть не успел. Самодельная дробь патрона шестнадцатого калибра плотно вошла в его грудь, перебив ребра, прошив во многих местах не только легкие, но и ритмично сжимавшееся сердце.
Водитель не только заметил обрез ружья, он даже успел воочию увидеть и пламя, вырвавшееся из левого ствола, и почувствовать запах кислых пороховых газов. Дядя Рома был, как сегодня гласит аббревиатура УБД, участником боевых действий в составе армии генерала Петрова, освободившего в сорок четвертом всю область от немцев. И не простым участником, имел и ранения, и контузию, а как награду за все свои подвиги — орден Славы третей степени и несколько медалей россыпью за взятие и освобождение последних европейских городов. Беспокоясь исключительно за жизнь кассирши, он автоматически нажал на тормоз. Машина могла перевернуться, наехав одной стороной на гору, или свалиться вниз, и, кувыркаясь между деревьями, упасть в речку. И то, и другое грозило, в его понимании, тяжелыми последствиями. Только зря он старался. Выстрел из второго ствола прекратил всякие его соображения в этом направлении. Дернувшись сначала назад, тело водителя вытянулось струной, а потом, медленно складываясь пополам, головой улеглось на баранку. Пальцы рук продолжали сжимать рулевое колесо.
Во всей этой трагедии кассирша приняла участие сразу после первого выстрела. И участие самое настоящее. Несколько самодельных дробинок, прошив спинку сидения, больно ужалили ее в правую руку, все еще придерживавшую обе инкассаторские сумки. Только после второго выстрела она все поняла и, тихо ойкнув, потеряла сознание.
Сторожинец, электрик старейшего в области и крупнейшего в этом регионе деревообрабатывающего комбината, не торопясь перезарядил обрез, открыл вторую дверку “газика”, внимательно посмотрел на склонившуюся к противоположной дверке в бессознательном состоянии кассиршу и, как будто радуясь тому, что не причинит ей большой боли, нажал на курок. Правый ствол озарился вспышкой, и очередная порция дроби нашла свою мишень. Полина, дернувшись назад от силы и начальной скорости заряда, как-то боком сползла с сидения. Рука, придерживавшая инкассаторские сумки, ослабла. Схватив обе сумки, убийца первым делом запихал их в самодельный заплечный мешок, предварительно достав из него пакет с мелко нарезанным табаком-самосадом. Потом, приподняв с тележки кругляк сухостоя, скинул его вниз. Быстро разобрал тележку, привязав оба колеса к своему мешку, схватил приготовленный веник из веток и вернулся метров на десять назад. Именно оттуда начиналось его путешествие с самодельной тачкой. С этого места, аккуратно подметая свои следы и следы от колес, периодически присыпая весь этот труд мелко нарезанным табаком, задом наперед прошел аж до ручья, протекавшего в лесу с горы и до речки Водограйки. Благо, это было недалеко. По этому же ручью он поднялся к самому роднику. Нет, это был даже не родник, это было небольшое озерцо из нескольких родничков. И вода отсюда спускалась вниз по трем ручьям. Тот, по которому он поднялся сюда, был средним. Внимательно прислушиваясь, Сторожинец несколько секунд постоял возле родника, так и не выходя из воды. Потом, перешагнув в крайний правый спускавшийся вниз ручей, медленно, стараясь постоянно находиться в воде, спустился к речке мимо того самого места, где он перегораживал дорогу. К этому времени самодельный шлагбаум, как его называл скоропостижно преставившийся “вохровец”, валялся уже в стороне от верхней дороги.
Больше часа он ждал машину с деньгами, спрятавшись чуть выше этого места за деревьями. И как только она появилась на горизонте — частые повороты позволяли это сделать — тут же перекрыл нижнюю дорогу этим сооружением, неизвестно кем сработанным и валявшимся здесь с незапамятных времен. Заметив, что машина притормозила, секунду постояла и, свернув влево, направилась по верхней дороге, Сторожинец, подождав, когда она скроется за очередным поворотом, быстро убрал жердь и козлы, изготовленные с вполне благими намерениями, а послужившие сегодня отнюдь не доброму делу. Потом, спустившись на несколько метров ниже дороги, скрываясь за деревьями, чуть ли не бегом направился к тому месту, где его ждала приготовленная самодельная бричка с бревном сухостоя. По ямам да колдобинам машина двигалась медленно, и к тележке он успел раньше ее.
Не меньше трех километров протопал речкой Сторожинец, скрываясь в зарослях Водограйки, прежде чем выбрался из нее. И сделал он это опять по ручью, все так же спадающему с лесистой горы. Таких ручьев, подпитывавших речку, на этом участке дороги было прилично. По пути, в одном из водоворотов речки, он благополучно утопил оба велосипедных колеса.
Вся операция, как выразились бы военные или сотрудники правоохранительных органов, заняла не больше двадцати минут. За это время на этом участке дороги ни одна душа не появилась. Да и вообще, в день зарплаты все, работавшие на комбинате, в том числе и водители лесовозов, старались далеко не отлучаться. В смысле, выезды совершались с утра и заканчивались исключительно не позже двенадцати. Но и это случалось редко. Бортовые машины комбината выезжали только на дальние участки лесозаготовок, привозя оттуда бригады лесорубов, водителей тягачей, свозивших лес в одно место, и погрузчиков. Бригады с ближних участков добирались сами. Опять же, для всех чернорабочих, очищавших лесосеку от веток и других отходов, деньги выдавались бригадирам участков вырубок. Чернорабочие, в большинстве своем женщины, служили временной или сезонной рабочей силой и оплачивались по договору. А всего на комбинате работало около тысячи человек.
Если окунуться в историю, то сие деревообрабатывающее предприятие совсем недавно стало именоваться комбинатом. Лет пятнадцать тому это был обыкновенный леспромхоз. Правда, самый большой в этом регионе. Когда-то, при Австро-Венгрии, предприятие было частным и занималось как вырубкой леса, так и его посадкой. А как же иначе, по-другому действовать было нельзя. И не потому, что это было запрещено законом, это не мог себе позволить настоящий хозяин исключительно из уважения и к природе, и к проживавшему в этих местах населению.
Но после оккупации края на такую мелочь, как посадка, новые хозяева совсем не обращали внимание. Лес валили даже в тех местах, к которым добраться было практически невозможно. Немцы действовали оперативно, воистину, как временщики. Видно, с самого начала своей затеи чувствовали, что надолго их не хватит. Так оно и случилось. И все же вырубить лес они успели на приличной территории области. И не только вырубить… Село Черно-Тисовое соединялось с райцентром узкоколейкой, и лесокомбинат, разместившийся на окраине села, был очень даже на стратегическом месте. А через райцентр проходила уже нормальная однопутка. Все это позволяло очень даже оперативно справляться не только с лесозаготовками, но и с лесоотправками.
А немцам, как известно, в лесах было не совсем уютно, скажем так. В области действовало несколько партизанских отрядов. А посему для охраны и непосредственного руководства работами на местах эти “герои” привлекали полицаев из местных и преданных им украинцев из соседних областей. Именно в ту пору эти пособники немцев, а в последствии идейные борцы больше с собственным народом, чем с так называемыми “москалями”, оборудовали в лесах этих мест несколько схронов, напичканных оружием и взрывчаткой.
В одном из таких схронов пряталась небольшая по количеству банда Соколовского, уроженца одной из соседних областей, действовавшего в этих местах под кличкой Квак. Такими же пришлыми были и большинство из его подчиненных. Правда, под его крыло очень даже с радостью вписалось и несколько местных, не очень ладивших с новыми властями, скажем так. Банда просуществовала недолго. Энкавэдэшники, преследовавшие ее по пятам, настигли изрядно потрепанные остатки недалеко от перевала, соединявшего две области. Там их всех и порешили. Но схрон энкавэдэшники не обнаружили. Так он и простоял до того самого момента, пока на него чудом не наткнулся Дима Сторожинец, считавшийся односельчанами немножко не того, в смысле, чудаком. Любил он мудрить, изобретать… Хотя больших достижений в этом не достиг, кое-что придумать ему все же удалось. Очень удачно вписался в его хозяйство подъемник из лебедочного троса, соединявший по деревянным столбам двор, находившийся на приличном удалении от окраины села, и родник у самого основания горы. По этому подъемнику хозяин без больших усилий доставлял воду в ведрах прямо из родника, предварительно расширив его и углубив.
Над этой операцией Дима начал думать почти с того самого момента, как только поступил на работу на комбинат. К этому времени предприятие обзавелось не только двумя большими козловыми кранами, оно имело и приличную пилораму, и цех по просушке досок, и цех по переработке кругляка бука, дуба, березы и ореха на тонкие слои, именуемые в просторечии фанеровкой. При преобразовании дерева в мебель эта часть древесины очень даже прекрасно использовалась для инкрустации. Разные породы дерева давали разноцветную фанеровку.
Принятый на должность механика по ремонту оборудования, Сторожинец уже в первую зарплату увидел, сколько денег привозят из банка. В аккурат в этот день его попросили поменять решетки на окне кассы. Увиденная сумма заворожила. Не давала покоя ни днем, ни ночью. Но придумать он ничего не мог. А страх получить “вышку” был сильнее аппетита. Только после обнаружения бывшего бандеровского схрона, имевшего один верхний замаскированный вход и два прорытых тоннельных выхода в разные стороны, сей Кулибин, как его прозвали на комбинате, вернулся к своей тайной мечте. Оружия в схроне было предостаточно, причем разношерстного как по форме, так и по принадлежности к странам-изготовителям. Единственное, что во всей этой груде железа было общее, так это то, к чему оно изобреталось и выпускалось. Были здесь и гранаты как советского производства, так и заграничного, в основном — немецкого. Нашел Сторожинец здесь и две мины с часовым механизмом. Причем были они совсем не самодельные. А о патронах и говорить нечего. Один из подземных выходов находился чуть выше дороги, почти рядом с очередным ручьем. Был он завален большой глыбой. Видимо, в связи с этим и просуществовал не обнаруженным до сего времени.
Поднявшись по ручью до каменной глыбы, Сторожинец приподнял замаскированную под дерн крышку, сделанную им самим, и, затолкнув вперед заплечный мешок, следом за ним пролез туда сам.
Через небольшой промежуток времени тем же путем, присыпая свои следы табаком, убийца окольными путями добрался до комбината. Никто его не видел. Да и не до него было. Весь честной народ стоял в очереди возле кассы в ожидании выдачи зарплаты. Спрятавшись в углу котельной, улегся спать. Там его и обнаружил один из кочегаров. К тому времени шел уже четвертый час после обеда. Ни машина с водителем, ни кассирша с деньгами и охранником, естественно, на комбинат не вернулись.
Первой забила тревогу главный бухгалтер комбината. Как только часы в ее кабинете пробили два, она тут же направилась в кабинет директора.
— Вы никакой другой задачи водителю не ставили на сегодня?
— Нет! А что случилось? Мы же с вами вчера все решили. Кассир и Лопушанский должны были с рассвета выехать в банк. Они что, до сих пор не вернулись?
— Обычно кассир возвращается из банка к часу, но не позже половины второго дня.
— А сейчас уже третий час. Может, денег в банке нет? Но такого тоже не может быть. Сегодня наш день получения зарплаты. И не мы его устанавливали. Может, сломались где-то по пути? А в банк вы звонили?
— Пока еще нет. Решила сначала у вас уточнить. А вдруг вы поставили водителю еще какую задачу?
— Побойтесь Бога. Они же деньги везут, а не товар какой. Нет! Никаких посторонних задач я им не ставил. Позвоните в банк… Можете прямо от меня.
Главный бухгалтер так и сделала.
— Але! Тамарочка? Это тебя из Черно-Тисового беспокоят. Да, да, с комбината. Да, это именно я. Спасибо, только богаче я вряд ли стану. Ты не подскажешь, наши там деньги получили? Во сколько, во сколько? Еще и одиннадцати не было? А куда они могли деться? Нет, Тамарочка, если бы они были здесь, я бы не звонила. Ладно. Может, действительно сломались где-то по пути. Мы сейчас с директором вышлем им навстречу другую машину. Да, да, как только все узнаем, сразу перезвоню, — положив трубку, она очень странно уставилась на директора.
— Я все понял, — ответил директор и тут же вызвал к себе главного механика.
Через пять минут в направлении райцентра, выжимая педаль газа до полика, несся еще один “ГАЗ-69”. За рулем сидел сам главный механик.
Так прошло еще два часа. И главный бухгалтер, и директор сидели как на иголках, если это можно так назвать. С каждой минутой беспокойство у всех, кто был в курсе этого, нарастало. Но когда из райцентра позвонил механик и сообщил, что машины на всей трассе не обнаружил, тут уж тревога охватила весь управленческий персонал.
Не откладывая ни на секунду, директор набрал номер телефона райотдела милиции.
Начальник райотдела отреагировал моментально. Особенно после того, как услышал от директора, какую сумму везла кассир. Минут через десять в сторону Черно-Тисового выехали две патрульные машины. В каждой по три милиционера со штатным оружием и автоматами Калашникова. Помимо этих мер подполковник милиции Драч доложил своему начальству в область. Еще через небольшой промежуток времени этим делом уже занимались и сотрудники районного отдела КГБ. Хотя направление работы комитетчиков, в отличие от эмвэдэшников, было совсем другое. Сотрудники такой серьезной фирмы, верные своим принципам, первым делом подняли все данные на кассира, водителя и “вохровца” и, естественно, ничего крамольного там не обнаружили
С той самой минуты, как к розыску подключился КГБ, все подходы к границе с сопредельной стороной были блокированы. На участке границы этого района были выставлены дополнительные дозоры и секреты.
А дальше, уважаемый читатель, нет смысла подробно останавливаться на той самой черновой, рутинной работе, к которой приступили опера всех правоохранительных структур района и даже области. Особенно после того, как одна из патрульных групп, отправленных начальником РОВД подполковником милиции Драчем, таки обнаружила и расстрелянную машину, и всех, кто в ней находился. Причем изрядно уже остывших…
Короче: “Следак” там был и опера,
Траву коленками топтали.
…Гора, она и есть гора,
Чтобы ее все черти драли…
Добавим к этому, что был там и кинолог со своим четвероногим другом, и, конечно, начальства хватало. А там, где начальства с избытком — версий хоть отбавляй. Одни склонялись к тому, что сие варварство совершил профессионал. Оружие, мол, при “вохровце” осталось. Другие, что это был совсем не профессионал. Причем эти, другие, тоже опирались на факты, а посему их версии вполне имели право на существование. Не было только одного, денег и хоть каких-то следов изверга, сотворившего свое черное дело.
… — Анализируя данные оперативных разработок сотрудниками уголовного розыска районного отдела милиции и районного отдела КГБ, есть все основания считать, что это резонансное убийство совершено кем-то из бывших националистов, оставшихся в живых после разгрома банды Квака, — докладывал на коллегии следователь областной прокуратуры, принявший это дело в производство.
Как и полагается по закону, расследованием преступления при наличии трупов, на блатном языке — “жмуриков”, занимается прокуратура. Такому раскладу опера местного “угро” были больше чем довольны. Никому ведь неинтересно собственноручно взять на свою шею явного “глухаря”. Законченных дураков даже в провинции не всегда отыщешь.
— Так вот, — продолжил следователь, — исходя из имеющихся у нас на данный момент фактов, можно предположить, что убийство было толково подготовлено и преступник, по всей видимости, сразу после убийства скрылся за границей. С деньгами вопрос пока открыт. Вряд ли он потащил их за границу. Спрятал где-то в лесу и будет ждать подходящего момента, чтобы приступить к их легализации. В этом деле четко просматривается тот факт, что преступник работал по наводке кого-то из работников комбината. По данной версии продолжают работать и оперативники уголовного розыска, и, насколько я осведомлен, сотрудники районного КГБ. Так что нам остается только ждать. Преступник обязательно появится на горизонте. Все торговые точки, банки, сберкассы области предупреждены. Номерной список купюр разослан. Решением областного прокурора по данному вопросу в центр отправлена ориентировка.
Так прошло две недели. За это время всем миром похоронили убитых, снова получили деньги и выдали зарплату. Жизнь шла своим чередом. Мертвым, как говорится, блаженный покой, удел живых — вечные заботы и постоянные проблемы. Однако сие ЧП существенно изменило порядок доставки денег не только на этот комбинат, но и на все предприятия района. Согласно полученному циркуляру из области, как говорится, отныне и на веки веков, доставка денег из банка осуществлялась при личном присутствии сотрудников МВД.
Можно бы, конечно, и дальше уводить читателя в дебри оперативно-розыскных мероприятий. Но делать это мы не будем по двум причинам: во-первых, мы с вами и так слишком уж затянули пролог. Которая страница уже? И, во-вторых, если увести читателя по пути подробного описания переживаний администрации комбината, звонков в банк, отправки другой машины на поиски потерявшихся, докладов начальству райотдела МВД в верха, скрупулезного просеивания, в буквальном смысле этого слова, приличного куска территории, на которой было совершено зверское убийство, фырканья и чихания от крошек табака розыскной собаки и, естественно, изобилия фотобланков местности — толку от этого никакого не будет. Вся эта рутинная работа в конце концов ни к чему не привела. Особенно после того, как ровно через две недели после ЧП недалеко от этого места под землей рвануло так, как будто взорвалось приличное количество тротила.
Несколько деревьев вырвало с корнями, а земля провалилась в этом месте на приличную глубину. Теперь уже этим вопросом, или этим районом, что будет более правильно, впритык занялись опера районного КГБ. И они таки нарыли то, что привело к единой версии, соединившей убийство и взрыв. Исковерканное оружие, обрывки листовок времен сорок четвертого — пятидесятых годов и прочие следы, в том числе и несколько почти полностью сохранившихся целлофановых пакетов от стограммовых порций сала, дали почву к очень грамотному предположению. Салом в такой упаковке немцы во время войны снабжали свои войска. Причем на целлофане просматривались даже фирменные знаки, месяц и год выпуска. Сала в них, конечно, давно уже не было. Даже запах почти что улетучился, а вот сами упаковки или вернее то, что от них осталось, вполне сохранились почему-то.
Развороченные от взрывов “шмайсы”, несколько исковерканных парабеллумов и особенно остатки целлофана легли в основу заключительной версии, что это был схрон времен ВОВ. В этом вопросе опера, как комитетчики, так и эмвэдэшники, были едины. А посему, вывод, что убийство совершил некто, кто знал об этом схроне, был вполне приемлемым. Мало того, убийца вполне мог оказаться одним из банды Квака, оставшимся в живых. О банде комитетчики вспомнили в тот самый момент, как только обследовали место взрыва. Короче, на месте преступления, во всяком случае, на этом участке местности, и исторических, и совсем не исторических следов было навалом. Единственное, чего там не было, так это следов настоящего убийцы. Имеется в виду следов, за которые можно было не только уцепиться, но и выйти на потенциального преступника. Вдобавок к этому не было обнаружено ни одной, даже самой рваной бумажки от казначейских билетов. А ведь сумма была больше чем приличная. Восемьдесят тысяч с хвостиком в одночасье как будто корова языком слизала. Не было и оружия, из которого было совершено убийство. Из всего наличия развороченных стволов обреза шестнадцатого калибра не оказалось. Никакого эффекта не дали и опросы чуть ли не каждого из многочисленных работников комбината. К некоторым из них, считавшимся у правоохранительных органов “под колпаком”, допросы были применены даже с небольшим, скажем так, пристрастием. В общем, прошло не так уж много времени, и это дело с молчаливого согласия эмвэдэшников и кагэбэшников спокойно шагнуло в разряд “висяков”. Говоря научным языком, благополучно заняло свое место в архиве.
В скором времени об этом инциденте никто из представителей правоохранительных органов не хотел даже вспоминать. Постарались об этом забыть и на комбинате. Естественно, все, кроме простых рабочих. Они еще очень долго загадочно шептались обо всех этих событиях, с каждым днем обраставших мыслимыми и немыслимыми подробностями.

Начало миллениума (новое тысячелетие).
Рука полковника только дернулась было к телефонной трубке, чтобы набрать нужный номер, как аппарат, будто возмутившись предстоящими действиями хозяина, огрызнулся звонком вызова. Слегка тормознув на пути движения к аппарату, рука все же продолжила движение и добралась-таки до трубки. Правда, задача у нее теперь была совсем другая. ¬В одно мгновение ока она превратилась из исполнителя воли хозяина в исполнителя чьих-то требований.
Не успела рука поднести трубку к уху хозяину, чтобы тот ответил привычным “Слушаю”, как она, трубка, буркнула короткое выражение: “Зайди ко мне”, и тут же ухо уловило прерывистые гудки.
“Он что, всевидящий? А если бы трубку взял не я? Нет, что ни говори, а наш генерал все же обладает какими-то сверхъестественными природными данными, — Кашай бросил удивленный взгляд на аппарат. — Чует мое сердце, шеф не в настроении”, — прикидывая в уме возможные вопросы по находящимся в разработке оперативным делам и тут же зондируя почву исчерпывающих на них ответов, Иван Васильевич направился в кабинет начальника Управления МВД.
Махнув вошедшему рукой — оставь, мол, свои армейские привычки для других случаев — Подоляко обратным жестом руки пригласил его к приставному столу. Полковник не стал настаивать на официальном докладе, считавшемся одной из обязаловок не только в армейских, но и в милицейских талмудах.
— Читай! — как только “важняк” уселся на предложенный стул, генерал легким движением отправил папку на приставной столик.
— Не понял, Игнат Тимофеевич! Это что, новый способ заставить подчиненных периодически просматривать прессу? Вы случайно проценты за рекламу с редакции не снимаете? — раскрыв черную папку с тисненными золотом званием и фамилией хозяина, с легким юмором спросил Кашай.
В папке с закладкой на одной из страниц лежала газета “Факты Украины”.
— Здесь что, указ президента о повышении нам должностных окладов? Так вроде такая информация в наши мужские комнаты, как принято выражаться на западе, еще не просачивалась. Или я отстал от жизни?
— А вы, товарищ полковник, потрудитесь все же прочитать отмеченную статью. Тем более, что сделать это вам предлагает не продавец киоска “Пресса”, а самый что ни на есть ваш прямой начальник. Вдобавок настоящий генерал. Между прочим, мы не на западе и нам привычнее украинские и русские выражения. Клозет — он и есть клозет, хоть ты его тысячу раз мужской комнатой называй. А чтобы больше денег получать, милый, надо больше трудиться. Ты не находишь, что мы на сегодня получаем ровно столько, сколько заслуживаем.
— Только не надо, товарищ генерал, всех под одну гребенку… Извините за грубость, но вы сами меня к этому вынудили. Я, конечно, согласен с вами, что кое-кому, а может быть, и многим из нашего брата, даже зря денежное довольствие выплачивают. Получается, как у медиков да учителей, прости меня Господи. Помещения, оборудование, электроэнергия, вода, канализация и прочие предметы сервиса государственные, а черный нал, получаемый ими, никем, кроме жен, не фиксируется. Да и то, вряд ли в полном объеме. Ни тебе отчислений за аренду, ни налог на прибыль… И все это чуть ли не на официальном уровне. Вы хотите, чтобы я это высказывание расшифровал? — видя взлетевшие чуть ли не к середине лысины брови начальника, переспросил “важняк”. — Пожалуйста, Игнат Тимофеевич. Мало того, что за учебу надо платить официально, так теперь еще и за каждую оценку, я имею в виду положительную, за каждый экзамен, за каждую писульку, будь-то реферат, лабораторная или еще какая работа, плати. И должен вам признаться, совсем даже не в гривнах. А у медиков разве не так? За койку плати, за питание плати, за лекарства плати и за лечение, естественно, тоже плати. И это называется — бесплатная медицина? Но ведь те же врачи и учителя для получения конвертов очень даже с большим удовольствием используют государственные основные и не очень фонды. А наши отдельные дельцы разве не так действуют? Форма государственная, оружие, спецсредства, удостоверения, наконец… А картотека?
— А я бы, товарищ полковник, очень хотел видеть, как вы просуществуете на нынешние оклады тех же учителей и медиков? И просуществуете ли вообще?
— Да все я, товарищ генерал, понимаю. Я такой же человек. И не их я упрекаю. Мне за державу обидно и за народ, который в этой державе живет. У нас ведь как получается? Одна система семьдесят лет платила мало, но всем почти что поровну. При этом очень строго следила, чтобы этот баланс не нарушился. Нынешняя система — тоже платит мало, но зато закрывает глаза на черный нал. А в итоге — хрен редьки не слаще. В смысле, для большинства простых смертных. А что, не так?
— Что ты этим хочешь сказать?
— А то, что если мы думаем, будто после увеличения зарплаты эти категории работников перестанут брать деньги, то мы глубоко ошибаемся. Здесь, как у наших подопечных. Однажды укравший копейку — точно станет карманником. Ему уже не остановиться.
— Ну, спасибо, что просветил. И, главное, так складно, что я чуть было не прослезился. Тиснуть эти свои соображения в прессу не пытался? А что, получить такие умные заключения от мента, да еще и от какого мента, — для любой прессы это было бы высшим пилотажем. Настоящий эксклюзив получился бы. Если у тебя насегодня так серьезно свербит, можешь написать докладную нашему министру. Я больше чем уверен, он тебя моментально примет. Как для тебя, могу конверт с докладной передать из рук в руки. Предсказать твою дальнейшую судьбу лично я не берусь ни за какие бабки. И вообще, если ты такой умный, почему не ловишь таких? Между прочим, я тебя сюда не для этого пригласил. У меня, кроме этой статьи, для тебя еще кое-что припасено. Так что не хрен тратить силы на пустой разговор. Сломать эту систему нам с тобой вряд ли удастся. Сам знаешь, как легко поймать взяточника…
Бегло прочитав заголовок статьи “Дети-отказники”, “важняк” продолжил чтение. У него, естественно, другого выхода не было. А просто пробежать глазами статью и доложить о выполнении у него не хватило храбрости. А вдруг генерал потребует пересказать чтиво? Но с каждым прочитанным словом он все серьезней относился к статье.
… “Только на территории России по данным Минздрава РФ ежегодно регистрируется до пятнадцати тысяч новорожденных детей-отказников. …По приблизительным данным МВД РФ, такое же количество детей в возрасте от месяца до пяти лет ежегодно вывозится за рубеж. Как минимум, четверть из усыновленных российских детей иностранными гражданами впоследствии используется в качестве доноров для трансплантации органов, кожи и тканей. В основном — это сердце, почки, печень, селезенка или костный мозг. После операции, как правило, от ребенка избавляются, не оставляя никаких следов его пребывания в стране. Особым спросом дети-доноры пользуются в США, Германии, Италии, Швеции, ОАЭ, Турции, Южной Корее и Казахстане. За одного новорожденного заказчики платят от пятидесяти до ста тысяч долларов. …Только после того, как в Калининградской области бесследно исчезли двенадцать младенцев прямо из роддома, общество и милиция забили тревогу. Позже выяснилось — в исчезновении детей был замешан пастор одной из католических церквей. Служитель Господа продавал новорожденных за границу за 25 тысяч долларов. Из этого ему оставалось 15 тысяч. Остальная часть — делилась между врачами роддома…”
— А как же тогда его величество Закон, требующий от иностранных граждан, усыновивших ребенка, в течение нескольких лет предоставлять в специальную комиссию отчеты о нем, включая и фотографии? — отвлекаясь от газеты, спросил заметно взволнованный Кашай.
— Ага! Как раз тот самый случай! За бабки тебе такую бумагу сварганят — родная мать примет как за здрасьте. Тем более, если знают, что эта бумага нужна для выходцев из бывшего Союза. Ты дальше читай. За бабки, дорогой мой, даже узаконенная процедура усыновления, занимающая определенный срок, очень существенно сокращается. Детей вывозят по поддельным документам.
“…Некоторые дельцы умудряются похоронить ребенка и оформить новое свидетельство о его рождении и все соответствующие документы для усыновления, правда, уже на другую фамилию и переправить “товар” на запад. А там след ребенка теряется”, — гласила дальше статья.
Полковник отложил статью и задумался. Генерал его не беспокоил. Видимо, он считал, что подчиненный для серьезного разговора должен самостоятельно созреть. Но с таким подчиненным, как Кашай, расчеты генерала редко когда оправдывались. Так случилось и на сей раз.
— Ну и что вы мне предлагаете, брать бессрочный отпуск за свой счет и нестись галопом к соседям, дабы впритык заняться расследованием фактов варварской продажи детей с целью усыновления и последующего использования на “запчасти”?
— Лично я тебе еще ничего не предлагал. Такие предложения могут только в голове круглого придурка появиться. Во-первых, в нашей стране бессрочные отпуска выдавали только тогда, когда предприятия искусственно делались банкротами. Государство в лице умников от слуг народа даже такую формулировку придумало: “бессрочный отпуск”. Между прочим, бесплатный… И, во-вторых, зачем нестись в Россию? Если ты считаешь, что в Украине такого не может быть, потому что это Украина, то ты глубоко ошибаешься. Наш народ, я имею в виду отдельные его личности, не глупее других. Наоборот…
— А я и спорить с вами не собираюсь. Наши еще похлеще в этих вопросах поднаторели.
— То-то же. А теперь слушай меня здесь, как говорят в Одессе. И очень внимательно. У одной дамы, тоже, между прочим, из слуг народа, у какой-то ее знакомой, а может, и дальней родственницы, в Нагорной области пропал шестилетний ребенок. Она вышла на нашего министра. Жалуется на бездеятельность наших коллег из УМВД по Нагорной области. Мол, они там никаких мер не принимают. Мол, дети в Украине пропадают чуть ли не сотнями в день и никто ничего не предпринимает.
— И что вы мне предлагаете? Заняться поиском этого ребенка? Да у меня дел незаконченных по горло.
— А больше никаких толковых мыслей в связи с этим у тебя не возникает? Никто тебя не заставляет искать именно этого ребенка. Для этого есть наши структуры на местах, вот пусть и отрабатывают свой хлеб. Министр требует досконально разобраться с этим вопросом. Я, между прочим, тоже такого мнения. Оставь пока все свои дела и займись этим. Подними сводки по всем областям, состав общую схему. Кто, когда и при каких обстоятельствах, какие меры принимались и какие результаты. Глядишь, и вырисуется определенная цепочка в этих делах. Просмотри сводки по роддомам, детским домам и приютам.
— Вы намекаете на уголовщину? Так у нас же есть для этого целое управление. Пусть оно и занимается этим вопросом.
— Не учи отца, как с детьми нянчиться. И когда ты научишься не пререкаться с начальством? Чует мое сердце, уволят тебя без выходного пособия. Нутром чувствую, в этом деле замешаны непростые смертные. Во всяком случае, руководит этим делом кто-то из больших чиновников. Так что дело это спокойно вписывается в организованную преступность. ¬В общем, собирай свою гвардию, и дружно покумекайте, как это дело отработать в полном объеме. Между прочим, министр сам предложил поручить его твоему отделу. Соображаешь, на какую ступеньку прыгнул? Я так думаю, что дня два тебе для этого хватит!
— Побойтесь Бога, Игнат Тимофеевич! Какие два дня! Это же какую информацию надо собрать. Мало того, ее еще надо просеять, прежде чем к вам на доклад идти.
— Уважаешь, значит, генерала. А ты постарайся. Можешь даже в информационный компьютерный центр забраться. Там, между прочим, довольно интересные вещи найдешь. В общем, так, не морочь мне… мои старческие извилины и изволь приступить к исполнению приказания. Если что не понятно будет, обращайся в любое время. Только помни, чтобы вникнуть в эти дебри, у тебя есть только двое суток. Через два дня жду тебя с толковыми предложениями. И не забывай, что исполнять эти предложения придется не кому-нибудь, а именно тебе и твоим доблестным помощникам. Кстати, как там чувствует себя в новой должности твой крестник?
— Васюта?
— Он самый. Прошло уже больше месяца, как он вступил в должность. Освоился?
— Осваивается.
— А ты помоги ему быстрее втянуться в нашу систему. Я понимаю, что Управление МВД — это тебе не областная управа. Пусть даже и их областное управление по борьбе с организованной преступностью, что на Осипова. Наши масштабы совсем другие. Обратно домой, в Южный, не просится еще?
— Пока нет. Только я не пойму, почему мой “крестник”? Если мне не изменят память, то с этим, как вы его называете, “крестником” меня познакомили именно вы. Или я что-то путаю?
— Все верно. Постой, когда же это было? Года три тому, а может, и четыре?
— А может, и четыре…
— Да! Быстро время летит. В каком он звании тогда был? Капитан?
— Ага, капитан. И за это время вырос аж до майора. А вам не кажется, что он “карьерист”? Могли бы и посодействовать в присвоении ему очередного звания. Как-никак до начальника отдела уголовного розыска одного из райотделов УМВД в Южной области вели его и вы.
— Ну и что из этого? Предложение о переводе его сюда из отдела ¬УБОПа города Южного исходило от тебя. Чего головой машешь? Тебе твой рапорт показать? Слушай, Иван Васильевич, будь толковым подчиненным, не выводи меня из себя. И так на душе тошно. Кстати, насчет Васюты ты не совсем прав. Служебная карьера у него довольно шустрая. За четыре года с должности начальника отделения “угро” до оперуполномоченного по особо важным делам Управления МВД — такой карьерой очень даже не любой может похвастаться. А звания, так это дело наживное. Поработает немного у нас, мы его раз — и представим к очередному званию. На сегодня главное, чтобы должность соответствовала очередному званию…
— Ага! У нас дождешься. Пока срок наступит да кадровики представление оформят, глядишь, или погоны уже вручать некому, или и те, что есть — снимать впору.
— Типун тебе на язык, черт западенский. Неужели у вас в Закарпатье все такие? Работать надо так, дорогой, чтобы не было мучительно больно за снятые звездочки с погон.
— Через одного. Исключительно через одного, товарищ генерал. Так ведь звездочки чаще снимают не у тех, кто не работает, а как раз наоборот. У тех, кто с головой в делах и роет, роет, несмотря ни на чины, ни на ранги.
— А вот тут, уважаемый Иван Васильевич, не мешало бы и немного думать. Ду-ма-ть, прежде чем камушки в поднебесье задевать. Иной тронешь, такой звездопад начнется, ни ты, ни коллеги твои не рады будут. Лично я возражать не стану, если в Нагорную область отправится именно Васюта. В нашей управе он человек новый, вот пусть своим свежим глазом и оценит работу тамошнего УБОПа по данному вопросу. Кстати, к новому человеку из вышестоящих органов на местах относятся с определенной подозрительностью. Я бы даже сказал, с боязнью. Нет, вернее с настороженностью. Глядишь, и повезет. Новичкам даже в картах везет. Никогда не пробовал? Извини, министр на связь выходит…
На аппарате прямой связи с министром быстро-быстро замигала лампочка, и аппарат тут же озвучил на весь кабинет приятную трель вызова.
— Слушаю Вас, товарищ министр! — Подоляко, приложив плотно трубку к уху, дважды махнул Кашаю рукой.
“Важняк”, правильно истолковав сей жест шефа, тихонько выдвинув стул, поднялся и чуть ли не на цыпочках направился к двери.
— Так точно, товарищ министр! Уже поставил задачу… Я все прекрасно понимаю, товарищ министр. Думаю, справятся… Полковник — опытный оперативник. Мы постараемся… — генерал положил трубку на аппарат и крикнул Кашаю, собравшемуся уже покинуть кабинет. — Иван Васильевич, ты слышал?
— Я, товарищ генерал, с рождения не приучен подслушивать чужие разговоры.
— Ну, ты и язва. И как тебя жена дома терпит? Звонил министр…
— Это я понял с самого начала.
— Нет! Ты определенно до пенсии у нас не дослужишь. Так вот, министр интересовался делом “детей-доноров”. Эта дама, оказывается, подняла кипишь на всю “Народну Раду”. Собрала подписи от всех женщин-депутатов. Интересно, а если бы это не касалось ее знакомой, была бы она так активна? Сомневаюсь я… Они бы там у себя в Раде словоблудием не занимались да не искали виновных всех наших негаразд на востоке, а принимали бы нормальные законы. Чтобы виновный получил то, что заслужил и на всю катушку. За преступления против детей четвертовать надо. Невзирая ни на чины, ни на должности. А вообще-то, для начала народ должен жить и жить достойно, а не существовать. Ты ему дай то, что он заслужил, а потом и спрашивай со всей строгостью закона. Глядишь, и поубавилось бы желающих супротив закона идти. Да ладно, что там говорить. Одно расстройство. А от него только болячек нахватаешься. Причем в прямо пропорциональном отношении, чем больше расстраиваешься, тем больше болячек. Так что ты, дорогой, это дело сильно не растягивай. Торопить не будем, но и прохлаждаться не дадим. Будь здоров…
“Этот нароет… Этот, если не притормаживать, до самой верхушки может добраться. И чихал он на всякие там чины и звания. Пусть даже самые высокие. Нет, определенно когда-нибудь свернет он себе шею. Лучше было бы, чтобы попозже, а еще лучше — никогда, — Подоляко поднялся и, прижав голову затылком к основанию шеи, на ходу усиленно вращая ее из стороны в сторону, направился к журнальному столику. Открыв бутылку “Нафтуси”, налил в фужер до половины и медленно выпил. — Подожди, дорогой, а зачем ты здесь? — сам себе задал он вопрос. — Тебя зачем в это кресло посадили? Ты настоящий начальник или хрен с бугра? Если ты настоящий начальник, то должен заботиться о подчиненных, а не только штаны с лампасами просиживать да геморрой наживать. Толковых подчиненных на сегодня раз-два и обчелся. Вот ты и следи, чтобы он не задел какой-то очень уж нехороший камушек. Тогда и звездопада не будет. А в случае чего, горой стань на его защиту, — возвращаясь в кресло, генерал продолжал спорить сам с собою. — Да! Да! А в защиту этого подчиненного не только можно, даже нужно горой стать. А мы так и сделаем…”
В 19.00 начальник одного из отделов Главного управления по борьбе с организованной преступностью Министерства внутренних дел, старший оперуполномоченный по особо важным делам, на оперативном сленге “важняк”, полковник милиции Кашай Иван Васильевич собрал всех своих подчиненных. Такой порядок он завел сразу со вступления в эту должность. Ежедневно, чем бы не занимались его подчиненные, естественно, если не находились в командировках, все они к 19.00 собирались у него в кабинете. Он не стал их дергать немедленно после получения задачи у генерала. Во-первых, каждый из них был загружен по самое некуда, и отрывать его от уже намеченного им самим плана — дурной признак. И, во-вторых, эти пару часов в поставленную задачу глобальных изменений внести ну никак не могли. Тем более, что и задачи как таковой конкретной пока еще на сегодняшний день не просматривалось. Одни общие начальственные указивки. А с указивок, как известно, не то что кафтана, даже вшивого передничка не сошьешь.
Незаконно отсутствующих не было, и Кашай после нескольких минут общего обмена существенными новостями по делам, находившимся в разработке подчиненными, почти дословно передал им требования генерала. Включая, конечно, и выдержки из прочитанной статьи в газете “Факты Украины”.
Домашних заготовок, естественно, ни у кого из них по данному вопросу не было. Кто-то что-то слышал, кто-то даже читал и не только в прессе, но и в оперативках, поступающих из областных управлений и доводившихся до каждого отдела и управления министерства. Все это было настолько поверхностно, что на серьезную заявку для рассмотрения совсем не тянуло.
— Значит так, лошадки вы мои рабочие, пахари круглосуточные. Общую информацию я до вас всех довел. До отсутствующих — доведу в процессе работы. Все вы продолжаете заниматься делами, имеющимися у вас в разработке. Освободить вас от этого груза я не могу. Да и никто нам это не позволит. По данному вопросу со мной будут работать только двое. Майор Васюта и майор Шовкопряд. Это на данном этапе. Но если потребуется, подключим к этому делу и других, — видя незаметные вздохи остальных, Иван Васильевич тут же внес существенную поправку. — Так что остальным расслабляться тоже не придется. Дело ведь не шуточное и взято на контроль самим министром. Для всех остальных главное на данном этапе что? Главное, всю имеющуюся информацию, а равно как и информацию, которой обладают ваши информаторы, прокрутить в своих умных извилинах и довести до нас троих. Повторяю для особливо непонятливых — в умных извилинах. Вы сами должны из всего поступающего отсеять то, что не представляется серьезным. А то я вас знаю, через пару дней вы нам столько информации подкинете, спокойно можно еще один отдел создавать, чтобы ее проверить. Считаю, что на сегодня вполне достаточно. Как говорится,
...Кому обнять жену родную,
Кому проклятьем в ночь глухую
Осыпать голову начальства
За все ментовские мытарства.
Пытаясь что-то шепотом выяснять друг у друга, оперативники медленно покидали кабинет Кашая.
— Вам, товарищ майор Васюта, завтра необходимо выехать в Нагорную область. В УБОПе по Нагорной области встретитесь с подполковником Староконным. Толковый офицер-сыскарь, но, говоря словами известной поговорки: “и рад бы в рай, да грехи не пускают”, в одно время был на короткой ноге с “зеленым змием”. Видимо, какие-то неурядицы в семейных отношениях. Правда, в последнее время нареканий на него в этом вопросе нет. Глядишь, может, и одумался. Встретишься с ним, поднимите всё, что имеется в деле по этому ребенку. Поройтесь в оперативных сводках по области за последний год. Нанесите визит “вежливости” в местные детдома, приюты, дома малютки. Поинтересуйтесь, чисто ради приличия, в какие страны, по каким документам и кто именно усыновил детей из этих учреждений. Если пути хотя бы одного из усыновленных за границу пересекутся с потерявшимся мальцом, я имею в виду знакомство родителей пропавшего ребенка и кого-нибудь из этих учреждений, простое соседство, общий детсадик, ясли, в общем, что-нибудь в этом роде, немедленно выходи на меня. Жестких мер там, на месте, никаких не принимай. Жду от тебя ежедневной информации. Можешь звонить сюда, домой и на мобилу. Да! Чуть не забыл. Прошерстите там местных бомжей. Даже в пределах области. Эти алкоголики, наркоманы на все идут лишь бы сшибить деньжат на косячок, мастырку или на пузырь. Даже инвалидами детей делают, чтобы легче было попрошайничать. Чтобы жалостливей выглядело дите, хмыри вонючие. И еще, если в это время и в этом районе появлялись бродячие цыгане, немедленно выходите на местного Барона. Цыгане, народ очень суеверный. Чужих в район своих владений очень неохотно пускают. И о пришлых могут очень многое рассказать. А информация у них, должен признаться, не хуже чем у нас налажена. Вопросы?
— Два. Насчет билетов — мои заботы или …
— Или. Билеты, как и командировочные, получите в секретариате. Второй…
— Насчет оружия…
— В смысле, брать с собой или там дадут? Там нам, уважаемый майор, никто ничего не даст. Личное оружие, как и лишние гривны и запасные памперсы, шучу, желательно взять с собой. А в принципе, дело хозяйское. Но рисковать я бы не советовал. Теперь вы, Петр Герасимович! Вы в нашей управе, как говорится, абориген. С завтрашнего дня садитесь за сводки, поступившие из областей. Думаю, годичной давности нам вполне достаточно. Все случаи пропажи детей, независимо от родителей или из наших доблестных государственных учреждений, берете на заметку. Потом мы с вами, естественно, с помощью связи выясняем у наших коллег на местах, кто занимался раскрытием каждого из этих дел и какие результаты. Всю полученную информацию разложим по стопкам. Закрытые дела в одну сторону, “висяки” — в другую. На все и про все у нас с вами, дорогой Петр Герасимович, имеется всего двое суток. Даже немного меньше. Мне к концу этого срока надо начальству докладывать. Точность, как известно, прерогатива королей, но и наше начальство такой мелочью очень даже не брезгует. В нашем распоряжении компьютерный центр Министерства. Все. Если больше вопросов нет, желаю успеха.
Черная «Волга».
Лето 1975 года. Село Тополево Ужокского района самой западной области Украины.
Гроза разыгралась к половине седьмого вечера. Хотя облака в тучи стали собираться уже к обеду. К северо-западу небосклона их как будто магнитом тянуло. Именно туда разрозненные стайки и стали совершать небесное путешествие. Дождик стал накрапывать только в начале седьмого. Но с каждой секундой все крепчал и крепчал, превращаясь в настоящую грозу. Вместе с грозой в село пришла беда.
— Мама, может сбегать за Тарасом? Неровен час, гроза начнется, вымокнет ребенок. Не дай Бог простудится… — спросила у своей мамы ее дочь Анна около шести часов дня.
— Да чего ты переживаешь! Никакого дождя и в помине еще нет. Смотри, как солнышко припекает. Дай ребенку наиграться. У вас же в городе один асфальт. Травка, как музейная реликвия. А тут вода рядом, травы полно, да и не один он там… Надюшка с Петром почти что взрослые, самостоятельные. Они с двух лет гусей за селом пасут. Да и не одни они там. Полсела гусей и уток там пасет.
— Ой, боюсь я, мама, кабы чего не случилось.
— Давно ли сама туда бегала? С утра до вечера на реке сидела, и ничего с тобой не случилось. Смотри, сколько работы еще в огороде. На троих хватит.
Стояло жаркое лето. Недалеко от областного центра Ужок в окружении невысоких лесистых гор, заботливо укрытых листьями фруктовых и не только деревьев, виднелись крыши села Тополево. Как и все более или менее приличные горные села области, это село размещалось вдоль каменно-глинистой улицы. Со всеми поворотами и прочими деревенскими изгибами в длину Тополево растянулось прилично. Километров на пять с гаком. Была в нем и школа-восьмилетка, и клуб, именуемый в официальных источниках не иначе как Дом культуры, и сельское потребительское общество, которому больше подходила почти что ругательная аббревиатура “Сельпо”. Последнее руководило продовольственными, промышленными, хозяйственными магазинами и бытовым сервисным обслуживанием нескольких близлежащих сел. До сервисного ему было, конечно, как до луны. В общем, село оно и есть село. Таких в Украине — воз и маленькая тележка.
В тот день, как и все пять дней назад, начиная с воскресенья, почти пятилетний Тарас с утра и до вечера играл за селом. Естественно, не один, а с соседскими Надей и Петром и с перерывом на обед. Как и всякое уважающее себя село, Тополево располагало и такой природной достопримечательностью, как почти что судоходная речка. Имела она и свое название. Все село от мала до велика именовало ее на своем диалекте не иначе, как Рика, награждая это название ударением на втором слоге. Там, где Рика делала небольшой изгиб, а ребятня постарше устраивала в летние месяцы затор и глубина воды достигала чуть выше щиколоток, был общесельский выпас водоплавающей дичи. Надеюсь, читатель меня правильно понимает, что суда если и ходили по этой водной артерии, то только детские и, в силу вечной бедности сельских жителей, только бумажные.
Водоплавающей дичи здесь было неисчислимое количество. И вряд ли нашлась бы хозяйка, способная отличить свою стаю от чужих. Благо, “дичь” сама находила свое подворье. И, к счастью своих хозяек, очень редко ошибалась. На всякий случай некоторые хозяйки свои слишком забывчивые стаи пытались обозначить чернильными пометками как на шее, так и на других местах, покрытых перьями.
Так вот, вместе с грозой в село вошла большая беда. Хотя, если точнее, то беда вошла в село намного раньше грозы. Но добиться более точного времени, как ни пытались позже все ментовские специалисты РОВД и УВД области, так и не смогли. Что, естественно, очень повлияло на результаты расследования. Беда эта стала не только сельского масштаба. Не пройдет и несколько дней, как она выйдет за пределы даже районного масштаба.
— Нет, мама, я все же пойду за Тарасиком. Твой прогноз точно как прогноз гидрометеоцентра: с одного конца деревни обильные дожди, а с другого — безоблачное небо. Если обещают ливни, жди сушь несусветную, а если гарантируют безоблачное небо — жди проливных дождей. Вон как снизу затянулось. Точно, гроза будет, — Анна поднялась с колен у очередной грядки и, посмотрев на мать, направилась на выход с огорода.
Их огород, как и у большинства населения Тополева, своей тыльной стороной, а если точнее, то хозпостройками и огородами, упирался в нависающий лесной массив. Во всяком случае, в его опушку, поднимающуюся в гору.
Минут через двадцать Катерина Бочкарь, заметив приближающуюся к огороду дочь, уже было открыла рот, чтобы спросить, зачем та снова вернулась на огород? Но, увидев встревоженное лицо дочери, застыла в ожидании.
— Мама! Тарасик пропал! — крикнула та, не доходя до матери.
— Господь с тобой, дочка, что ты такое говоришь. Как это пропал? Это же не иголка… Ты что, уже и на Рику успела сбегать?
— Я встретила соседских Надю и Петра. Они как раз возвращались домой.
— А Тарас где?
— Они что-то несуразное лопочут. Говорят, будто бы Тарас сел в какую-то машину и раньше их поехал домой.
— В какую машину? Что ты такое говоришь? К нам что, машина какая-то приезжала? Когда?
— Мама! Они твердят, что Тарас поехал домой уже давно. Пошли к ним. Что-то я себе уже места не нахожу.
— Папа дома? — вытирая руки о подол длинной юбки, спросила мама.
— Ага! Как раз тот случай. Он что, разве приходит с работы так рано? Ему его сельпо дороже всего. Бросай все, пошли к соседям.
Через несколько минут мама и дочь неслись от соседей на окраину села, туда, где дети обычно пасли гусей. Панорама местности, насколько охватывали глаза, была чистой. Видимость перед самой грозой была исключительной. Видимо, темные тучи, закрывшие почти что все небо, создавали именно такой контраст. На лугу паслась прилично сокращенная по своему количеству стая гусей. Часть из них, когда они подбежали ближе, все еще плескалась в Рике. Ни детей, ни взрослых нигде не было видно.
Теперь уже не на шутку встревожилась и мать Анны.
— Мама! Пойдем на работу к папе. Боже! У меня сейчас сердце не выдержит. Это что же такое творится? Он же маленький и на свою беду еще и разговаривает плохо.
— Да перестань ты причитать. Может, к кому из соседей зашел. Сидят сейчас и играют у кого-нибудь дома, а ты тут запричитала уже. Извелась вся…
Через полчаса, обегав всех ближних и дальних соседей и не найдя Тараса, женщины, ревя в четыре ручья, побежали в сельпо.
Михаил Григорьевич Бочкарь, бухгалтер сельпо, выслушав ревущих, глотающих слова жену и дочку, тоном, не терпящим никаких возражений, предложил им немедленно прекратить это грязное дело. Что самое интересное, услышав властный голос, обе, как по команде, прекратили реветь.
— За детьми, уважаемые, надо смотреть. Воспитание — дело серьезное. Это вам не вилами да мотыгами махать.
Бочкарь считался в селе очень образованным, а посему и уважаемым человеком. Пить почти что не пил, любил счет денежкам и считался примерным семьянином.
— Ты вот что, Катерина! Идите с Анной домой, приготовьте мне на всякий случай резиновые сапоги и плащ, в котором я в лес хожу. Я сейчас сбегаю к участковому. Соберем мужиков и пойдем в лес. Может, он действительно в лес убежал. Когда дети говорят, он с выпаса ушел?
Гроза на улице разыгралась не на шутку.
— Говорят, что давно.
— Давно, это когда? До обеда, после обеда или ближе к вечеру?
— Да откуда мы знаем? — женщины снова приготовились реветь. — Конечно, после обеда. У детей что, часы есть? Да они в них и не разбираются.
— Но спросить вы их толком хоть могли? Когда, после обеда? Сразу, как только они пришли на выпас, или через какое-то время?
— Говорят, что они играли, играли, а потом подъехала какая-то машина, Тарас сел в нее и уехал в село. Потом, вроде, машина эта остановилась, Тарас вышел и ушел в село пешком… — все еще швыркая носом, ответила Анна. — Господи, это что же творится на белом свете? Куда же ребенок мог деться? Ливень-то на улице не утихает. Мокнет сейчас где-то моя кровинушка, зовет меня, а мы здесь до сих пор размышляем: идти искать или нет, — дочь, не сдержавшись, заголосила во весь голос.
— Ладно! Хватит голосить. Идите домой, а я к Феде Варвариному.
Вымокшие до нитки, женщины вернулись домой.
— Я больше не могу, мама. Сердце останавливается. И что это за машина, про которую дети говорят?
— Слушай ты детей больше. Никто никакую машину и в глаза в селе не видел. Путают дети что-то. То он сел в машину, то потом вышел… Подожди, отец и Федя Варварин соберут мужиков и пойдут в лес. Стоит наше золотце под каким-то деревом и дрожит от страха, Господи, спаси и помилуй, — слезы так и полились у нее из глаз.
— Нет, мама! Не могу я ждать. Готовь-ка и мне какую-нибудь одежку. Я тоже пойду с ними.
— А я что, дома останусь?
Федор Михайлович к этому времени вместе с участковым милиционером старшим лейтенантом Спиридоновым, за глаза прозываемым Федей Варвариным, входили в бухгалтерию сельпо. В комнате бухгалтерии, как и в некоторых других, не менее важных помещениях села, имелась телефонная связь с городом.
— Спиридоныч (так в селе все уважающие себя люди именовали участ¬кового, а ненормальные и иже с ними, называли его то ментом, то мусором), ты у нас власть, ты и принимай меры. Звони там куда надо, проси помощи, а пока она поспеет, надо собирать мужиков и идти в лес. И шевелись, дорогой, ребенок ведь… Мои дома с ума сходят.
— Але! Это дежурный? Говорит участковый из Тополевого. Ага! Это я, Спиридонов. Как вы догадались?..
— Ты им сказки не рассказывай. Давай по существу.
— У нас тут беда случилась. Пропал ребенок.
— Да вы что, я сегодня и в рот не брал… Нет! И вчера тоже… Отключился, — глядя в эбонитовое сито трубки, тихо сказал Бочкарю участковый. — Еще и наругал. Говорит, что это на меня с перепоя “белка” находит. Что будем делать? Давай-ка мы действительно соберем людей и пойдем искать. Гроза вроде уже проходит.
— Ни хрена себе заявочки. Это что же получается, им официально докладываешь, а они там еще и издеваются? Я это дело так не оставлю. До самого начальника райотдела дойду, ироды несчастные. Я им устрою… Ты подожди секунду, я до зятя дозвонюсь. Надо же ему сообщить. Ох, и накрутит он моей дочери, что не смотрела за сыном. Зять-то у меня крутоват. Не смотри, что молодой… Ага! А как ты думаешь, руководить таким питейным заведением слюнтяя не поставят. Там только такой руководитель и нужен. Иначе все пропьют подчиненные. Але! Это ресторан “Короп”? Позовите, пожалуйста, к телефону директора… Ага, Сокаля Петра Митрофановича. Как кто звонит, скажите, что это его тесть. Да, да, если можно побыстрей… Але! Это Петр Митрофанович? Это я, Бочкарь. Слушай, Петро, у нас тут беда случилась. Твой сын пропал. Как, какой, разве у тебя он не один? Да, да, Тарас. Какие к черту шутки. У нас тут гроза шла, но мы и до грозы искали, и в грозу. Да играли они с детьми за селом… Точно так, там где выпас. Вот именно, возле речки. Ты в своем уме, там воды не выше щиколоток. В общем, такое дело, мы сейчас со Спиридонычем… Как с каким Спиридонычем? Ты чего, уже совсем того? Спиридоныч, это наш участковый. Да ты его прекрасно знаешь. Так вот, мы сейчас с ним соберем людей и пойдем искать в лес. Может, ушел малец и заблудился. Да найдется Тарас, куда ему деться. Так ты, говоришь, что скоро приедешь? Давай, зятек, а то я тут с двумя бабами один совсем рехнусь. У них же не глаза, Ниагарские водопады. Причем с таким визгом, что аж волосы дыбом встают… Да я все понимаю, думаешь, у меня сердце железное? Так ты, в общем, поторопись, лады? Пошли, Спиридоныч, собирать людей, — положив трубку на аппарат, Бочкарь и участковый вышли на улицу.
Гроза действительно пошла на убыль. Хотя порывами небесная канцелярия все еще сбрасывала на землю приличные потоки воды. Собрав человек тридцать взрослых мужиков и парней, все вместе до глубокой ночи искали Тараса в прилегающем к селу лесу. Вместе с ними, чуть ли не за¬глядывая под каждый куст, в поисках участвовали мать и дочь.
Поиски ребенка велись по всем правилам. Цепью, с прочесыванием квадрата за квадратом, с криком, шумом и периодическим прослушиванием лесной тишины. Хотя назвать тишиной состояние природы в грозу, пусть даже закончившуюся, и теоретически, и практически нельзя. В лесу, как правило, дождь идет дважды. Сначала с небес, с Божьих владений, а потом — с веток.
К двенадцати ночи поиски прекратились. Ребенка нигде не было. Освещая дорогу фонариками, всей гурьбой вернулись в село. Михаил Григорьевич вместе с женой и дочерью направился к дому. Услышав разговоры мужиков, что ночью поиски ничего не дадут, мать Тараса чуть не потеряла сознание. Кричала так, что слышно было, наверно, на весь лес. Но потом, когда кто-то из участников поиска огласил очень дельное предположение, что ребенок вполне может быть уже дома, Анна тут же перестала голосить и чуть ли не бегом устремилась домой. Но дома их встретил только приехавший муж Анны. Тараса, естественно, дома не было. Да и как бы он попал домой без взрослых? Тут уж обе, мать и дочь, дали волю своим слезам. Голосили так, что в избе невозможно было находиться. Причитания закончились тем, что Анна потеряла сознание, и Бочкарю пришлось бежать к соседке, местной знахарке. Та, в свою очередь, шепча какие-то заклинания и усиленно брызгая святой водой на угли, пыталась вернуть молодую маму к сознанию. Только после того, как эта процедура была подкреплена уксусом, Анна открыла глаза.
— Не появился Тарасик? — были первые ее слова.
Не получив утвердительно ответа, она продолжала лежать на кровати с каким-то отрешенным взглядом.
Тарас не появился ни на второй, ни на третий день. Ребенка как будто и не было.
Только на третий день к поискам подключились опера уголовного розыска районного отдела внутренних дел. Но и они большой ясности в дело не внесли. Были снова опрошены дети, с которыми Тарас играл на выпасе. Под конец это дело так запуталось, что надежды на положительный результат и у матери Тараса, и у ее родителей с каждым днем уменьшались. Никакой ясности в случившееся не внесли и визиты к двум известным на всю округу бабкам всевидящим. Первая, дородная тетя Матрена, славилась тем, что могла, говоря научным языком, разгадывать различные тайны, как наземные, так и подземные.
…— Небесные силы подсказывают мне очень печальную весть, — совершив обряд колдовства с различными сушеными травами в совокупнос¬ти с шептанием только ей известных молитв, огласила тетя Матрена.
Услышав такое начало, и Анна, и ее мать Катерина Ивановна, стали как с креста снятые. Анна так вообще была на грани обморока.
— Крепитесь, дорогие мои. Как сейчас вижу, вашего Тарасика сбила черная «Волга» и закопали его в лесу недалеко от ручья возле старого бука, растущего ножницами.
Это был предел. Молодая мама тихо ойкнула и медленно опустилась на пол. Срочно пришлось применять для нее водные процедуры, в смысле, опрыскивание. Выходила она из этого состояния долго.
В тот же день, собрав соседей, как ближних, так и дальних, Бочкарь, его жена Катерина Ивановна, дочь Анна, по мужу Сокаль, и ее муж Петр Митрофанович, взявший по такому случаю отпуск за свой счет, чуть ли не бегом отправились на поиски указанного ориентира. Такой бук действительно рос почти у самого родника. Что самое интересное, сразу от земли оба его ствола расходились в разные стороны как по чертежу. Перепахав лопатами землю вокруг него в радиусе нескольких метров, мужики, естественно, ничего не обнаружили.
— А что я вам говорил, — со злостью высказался Михаил Григорьевич. — Слушайте вы больше этих старух, выживших из ума. И кто вам такую идею выдал? Сегодня же пойду и выскажу ей все, что о ней думаю. Тоже мне, провидица. Морочит людям голову. Чуть до смерти не довела дочку. А ты тоже, старая кочерга, седина на голове, а все туда же. Почти полвека прожила, а ума — кот наплакал. Я же сразу видел, что возле этого бука лопата если и была, то не позже чем в какую-то там эру. И то, вряд ли…
Ни Анна, ни ее мать на эти слова не обратили никакого внимания. Одно слово, слабый пол. Спустя несколько дней обе добросовестно протопали более десяти километров в небольшое село, спрятавшееся среди леса. Селом его можно было назвать с большой натяжкой. Всего-то домов, как будто вкопанных в землю вдоль ручья, не больше двадцати. Это в России есть села, деревни и хутора. Нет! Вру! Есть еще деревеньки, появившиеся в последние годы существования государства с аббревиатурой СССР. В основном, заброшенные. А в Украине любой населенный пункт с десятком или сотней домов именуется селом. В этом селе, убеждала их всезнающая вторая половина сельского сарафанного радио, жила такая же всевидящая старуха. Прозывали ее все Капитоновна. Почему вторая половина, да потому, что первая в глазах семьи Бочкарей — уже отубеждалась. Зато эта, вторая, усилено доказывала исключительную правдивость предсказанного, восхваляя тем самым Капитоновну. В нынешнее время такую агитацию запросто могли бы отнести к рекламе со всеми вытекающими отсюда последствиями в форме денежных знаков.
Действия Капитоновны были совсем другими. Никаких настоев трав, никаких заклинаний. По прошествии нескольких минут усиленного и внимательного разглядывания фотографии Тараса Капитоновна закрыла глаза. Нет! Заклинания все же какие-то были, потому что губы старушки какое-то время что-то еле слышно шептали.
— Ваш Тарасик жив и здоров, — после долгого молчания огласила Капитоновна, чем привела и Анну, и ее мать в неописуемый восторг.
— Я же говорила, мама. Я чувствовала, что он живой. Родненький ты мой… Капитоновна, говорите быстрее, куда мне бежать и где искать мою кровинушку?
— А вот это сказать вам, мои дорогие, я не могу. И не потому, что не хочу, нет, я сама не знаю. Знаю только, что Тарасик ваш живой и находится очень далеко. Будем надеяться, милые вы мои, что рано или поздно найдется ваш сыночек и внучек. Главное, не теряйте надежды. И молитесь, молитесь… Всевышний не оставит его в беде. Да и вам все же легче будет.
Посещение Капитоновны хоть и не внесло полной ясности в это запутанное дело, все же и мать, и бабушка как будто немного ожили. Они не то чтобы полностью поверили Капитоновне. Ее заверениями, пусть даже и не подтвержденными, они укрепили свою веру в то, что Тарас живой.
А слухи об этом чрезвычайном происшествии гуляли по этому региону одни других страшней. Причем во всех слухах упорно фигурировала черная «Волга». Видимо, тетя Матрена пыталась реабилитироваться. Хотя, чем черт не шутит, когда Всевышний отдыхает.
Под конец, когда все уже стали потихоньку забывать об этом страшном случае, появилась новая версия, будто бы Тараса схватила пара матерых волков, выбежавших на ту пору из леса. К этой же версии упорно склонялись и оперативники районного отдела внутренних дел. Благо, ¬худые вести о нашествии волков в близлежащие леса района имели под собой реальную почву. Такое в Карпатах иногда случалось. Особенно в засушливые или слишком морозоустойчивые сезоны. Клятвенно заверять читателя, что эту пушку запустили совсем не опера-сыскари, я думаю, не стоит. Даже в те времена хранить дела, хоть и не раскрытые, но с довольно убедительно звучащей версией, считалось вполне допустимым вариантом. Единственное, чего не доставало в этой версии, так это следов пиршества матерых зверей. Но это была уже мелочь, на которую большое начальство не всегда, скажем так, обращает внимание. А поверить в рождение истории нового Маугли, это было бы уж слишком даже для сотрудников органов.
Но что самое интересное, Тарас действительно был живой. И не просто живой, и не в жутком одиночестве в каком-то лесу со всякими там зверями. Нет, Тарас в это время находился в детском приюте за несколько тысяч километров от своих родителей.

За десять дней до этого.
Двенадцатый час ночи. В ресторане “Короп”, что в двадцати километрах от областного центра Ужок, посетителей было прилично. В пределах допустимой громкости играла музыка. Рядом с подиумом на приставном столе работал импортный двухкассетник. Такая игрушка в ту пору была приличным дефицитом. За столом чуть в стороне сидели музыканты. Несколько молодых парней и кучерявый с прожилками волнистой седины на висках цыган. По внешнему виду он явно был лет на двадцать старше их. Между парнями сидела и девушка. Не старше комсомольского возраста, в короткой черной юбке и строгой белой кофточке. Все музыканты были представителями соседних окрестностей и в свое время прошли четкий отбор в обкоме комсомола как на предмет фотогеничности своих физиономий, так и на приемлемость репертуара. В те годы за соблюдением кодекса чести и моральных принципов в обществе следили не только родители, но и представители комсомольско-партийных и даже компетентных органов. А если точнее, как раз они-то и были главными закоперщиками в этом вопросе.
Ресторан имел два зала. Кроме всяких там технических, хозяйственных, санитарно-гигиенических и прочих помещений, на первом этаже ресторана был большой зал и… еще один чуть поменьше. Вполне понятно, что живая музыка прекрасно слышалась и там, и там. Она была слышна еще и на втором этаже, где по обе стороны коридора размещались двенадцать гостиничных номеров. Номера были только двухместные. В малом зале, закрытом на сегодня для посторонних посетителей, сидели два человека. Первый секретарь Ужокского райкома партии Калинич Михаил Васильевич и его коллега из Сибири. Воротников Анатолий Петрович тоже был первым секретарем райкома партии, только Приленского. Такую встречу сегодняшние СМИ немедленно окрестили бы “встречей без галстуков”. В этой немногочисленной компании был еще и третий человек, водитель Миша. Михаил Сторожинец был с Калиничем в очень хороших отношениях. Даже больше того, Михаил Васильевич полностью доверял своему тезке и водителю персональной “Волги”. Но находиться водителю за одним столом с ними могли себе позволить только “великие” борцы за идею всеобщего социализма. И то, только в объективах вездесущих папарацци или, скажем, в обед, или еще когда. Тогда, когда и времени в обрез, и кушать “хочецца”. Тогда уж не до суб¬ординаций. Главное, в темпе…
Но сегодня никто никуда не спешил. Сегодня первый секретарь Ужокского райкома партии принимал в гостях своего друга-коллегу. Сегодня он прямо с обеда позвонил директору этого питейного и не только заведения Сокалю Петру Митрофановичу и, соответственно, предупредил его. Исходя исключительно только из этих позиций, водитель Миша по фамилии Сторожинец, скромно, без всяких там горячительных напитков отужинав, где-то к девяти часам вечера покинул сие довольно шумное заведение и к этому времени преспокойно “давил храпака” в своей “Волге”. Он еще не знал, что его ждет в ближайшие дни. Он даже не догадывался, что сегодняшняя встреча его патрона со своим сибирским коллегой серьезно повлияет на всю его дальнейшую судьбу. Судьбу в прямом смысле этого слова со своим началом и концом.
Нет, дорогой читатель. Если вы считаете, что директор этого комплекса с рыбьим названием неслыханно обрадовался, услышав звонок, то вы глубоко ошибаетесь. Мало того, он даже выматерился в трубку. Правда, только после того, как положил ее на рычаги аппарата. Во-первых, он терпеть не мог прислуживать партийным чиновникам. Тем более этому Калиничу. “Тоже мне, пуп земли русской. Ишь, порядочки ввел. Начиная от заказа и до последней подачи на стол никаких официанток он видеть не желает. Только я и только в единственном числе. И ничего не поделаешь…” — возмущался он всякий раз, получая подобные звонки. И, во-вторых, присутствие всякого начальства такого ранга влекло за собой определенный убыток. Начальство не терпело шумной компании и всегда приходилось закрывать от посетителей малый зал. Мало того, и директор, и вся его подчиненная челядь терпели еще и личные убытки. Ведь все, что подавалось в таких случаях на стол, списывалось за счет райпотребсоюза. А может, и не только… Но от того, какая бы сумма ни была выставлена, пречестнейшей челяди ресторана было ни холодно ни жарко. Ни тебе чаевых, ни тебе округленных счетов, скажем так. А это существенно влияло как на личный кошелек каждого, так и на его настроение. Кроме того, какими бы голодными ни были такие посетители, с какими бы изысканными требованиями они ни относились к ассортименту блюд, съесть они могли только определенное количество блюд. Причем прямо пропорционально меньше выпитого. Мужики, как правило, чем больше пьют, тем меньше едят. Мало того, такой счет мог быть подвергнут проверке. А это уже грозило соответствующими оргвыводами.
“Да. Вот и мы имеем укромное местечко, где можно с толком, с чувством и расстановкой отдохнуть. И не только насладиться музыкой, спирт¬ным и питательной закуской…” — в перерывах между беседой с гостем и периодическим опрокидыванием рюмок думал Михаил Васильевич, явно имея в виду номера на втором этаже.
Ресторан строила строительная организация облпотребсоюза. Но идею строительства ресторана с небольшой гостиницей именно в этом месте, недалеко от трассы в зеленой зоне на приличном удалении от сел, выдвинул не кто иной, как он, первый секретарь Ужокского райкома партии, Калинич Михаил Васильевич. А дело было так…
Однажды, несколько лет тому назад, примерно в четыре часа ночи на этом месте остановились две черные “ГАЗ-24”. Из каждой машины, как будто они заранее сговорились, вышло по одному дяденьке. То, что дяденьки были слегка “начитавшимися”, было заметно даже со стороны. Обоих прилично пошатывало. Отойдя от машин на небольшое расстояние, как-никак дяденьки были солидные не только по возрасту, а и по занимаемым должностям, оба, расстегнув ширинки и слегка покопавшись каждый в своем загашнике (мол, сей инструмент должон быть), стали ловить кайф. Изрядно покропив травку, возвращаться в машины не спешили.
— А ночь какая чудная, Михаил Васильевич, — чуть ли не стихами, доставая из кармана сигареты, еле слышно прошептал Иван Иванович Трембицкий, председатель облпотребсоюза.
— Да! Ты прав, Иван Иванович. Ночь действительно прекрасная. А ты оценил, как мой коллега раскрутился? Ничего не скажешь, юбилей у него удался на славу. Но главное, в каком месте гуляние устроил? Это же надо, на базе отдыха всей комсомолии механического завода. А место-то, какое? Лес, ручей, деревянные домики, дамба, небольшое озеро… В общем, молодец. Я вот что думаю, а не построить ли и нам в каком-нибудь подходящем месте небольшой ресторан с комнатами для отдыха? А что, имеют ведь большие люди свои заповедники, базы отдыха и прочие присутственные для избранных места.
— Не свои, а государственные, уважаемый Михаил Васильевич. Это, как говорится, большая разница. Хотя, пока хозяин у власти, считай это его собственность. Лично я против такой идеи ничего не имею. А что, у вас уже есть на примете подходящее место?
— А чем тебе это место не нравится? Гляди, и дамба есть, и ставок и даже какая-то начинающаяся стройка. Фундамент вон, кирпичей куча… Кругом деревья, ивы плакучие, чем тебе не место отдыха? Если в этом “кармане” толковый ресторанчик посадить — отличное место для отдыха получится. Главное, от глаз подальше.
— Я так понимаю, Михаил Васильевич, что вы предлагаете облпотребсоюзу полностью взять на себя строительство такого объекта? А как вы считаете, когда такой ресторан сможет хотя бы окупиться? Тут же глухое место. До ближайшего села километров десять не меньше. Кто же мне здесь прибыль давать будет? Я, между прочим, не боготворительной организацией руковожу. Облпотребсоюз, к вашему сведению, каждую копейку должен считать. Опять же, у меня еще и начальство имеется. И план товарооборота для нас на каждую единицу, на каждый торговый объект рассчитывают. А почему бы вам не попытаться выбить деньги в обкоме, в Киеве, наконец?
— Не бог весть какие деньги для этого дела потребуются. Не обеднеете. Вы фирма зажиточная. Зато какая прелесть получится. Опять же, как вы говорите, кто хозяином этого заведения будет? То-то же, к вам еще и на поклон всякие там начальники и начальнички бегать будут. Где же им свое начальство, гостей, если хотите, ублажать. Тут вы с них купоны стричь и будете. А просить деньги в обкоме партии или и того выше, мало что бесполезно, так ведь и опасно. Знаете, что могут пришить? Даже если что-нибудь из этого роя и получится, начальство потом покоя не даст. Как говорится, все сливки для себя собирать будет. А так объект ваш, что вы захотите, то и творить в нем будете. Хозяин, как говорится, барин…
— Ага! С вас настрижешь! Как только сие заведение будет построено да в эксплуатацию сдано, тут вы и ваше начальство враз нарисуетесь. Мне ли вас и ваш аппетит не знать?
— Ну, если и не купоны, то уважение дополнительное точно заслужите. А это, дорогой мой, очень даже не мало. Иной раз уважение большого начальства дороже всяких там сиюминутных окладов, пайков и прочих прилагательных к должности. А насчет начальства, так ведь и за вашими плечами не управление коммунального хозяйства стоит. Центросоюз — это вам не банно-прачечный комбинат. Ни одно областное начальство тягаться с ним не будет. Это я вам точно говорю.
— Нет, Михаил Васильевич, вы большой идеалист. И откуда только идеи свои черпаете? Начальству еще не надоели? Так и быть, дам я своим строителям команду, чтобы рабочий проект подготовили. Но смотрите, если какие проблемы возникнут с хозяином начавшейся здесь стройки, решать их будете вы. Моих силенок для этого маловато.
Михаил Васильевич и Иван Иванович имели честь быть приглашенными в соседний район. Тамошний первый секретарь райкома справлял свой юбилей. В числе приглашенных были и другие “партайгенносе”, как областные, так и районные.
Через несколько минут обе “Волги” продолжили путешествие. До областного центра было недалеко. Таким тачкам проглотить этот мизер, в смысле километраж, было сущим пустяком. Тем более во времена всеобщего уважения к партийным бонзам.
“И зря ты, Иван Иванович переживал, что ресторан в этом месте не будет давать прибыль. Зря ты ныл со своими убытками. Днем, может быть, и нет никого, тут я с тобой могу еще согласиться. Опять же, раз на раз не приходится. Это же торговля. А законы торговли ты должен знать лучше меня. А вот вечером не всегда свободное место в этом заведении отыщется. И если бы не я со своим другом, этот зал совсем даже не пустовал бы. Другое дело гостиница. Тут я с тобой полностью согласен. Официальной прибыли она не дает. Но этого стоило и ожидать. Кто же в такой глуши будет оформляться на ночлег? (Напомним читателю, что времена нынешнего несметного количества дальнобойщиков были еще в самом зачатии.) Но гостиница, дорогой, здесь с самого начала планировалась совсем не для этих целей. Не для государственной прибыли, скажем так. И ты, милый мой, прекрасно это знал. Мало того, пользуешься этим видом сервиса не меньше, чем любое другое начальство. Нынче я бы тоже не отказался провести ночь в одном из этих номеров. Но дела государевы назавтра не позволяют мне сегодня ночью расслабляться до упора. Ничего, за нами не заржавеет. Выберу денек, шепну Мише, чтобы организовал все путем, и тогда оторвемся мы здесь на всю катушку”, — выныривая из недалеких воспоминаний, окидывая взглядом пустое помещение малого зала и прислушиваясь к играющему двухкассетнику, снова прикинул в уме Калинич.
В принципе, все вопросы за столом уже были решены. Да и вопросов, как таковых, почти что не было. Так, одни воспоминания.
Познакомились они в Москве, когда оба учились в ВПШ (Высшая партийная школа). Сошлись, как говорится, характерами и не только. Имели много общего как в смысле учебы, так и в смысле отдыха. Любили они этот вид “спорта”. А Москва уже тогда была на высшей ступеньке пьедестала интимного отдыха.
Годы учебы пролетели быстро. Казалось бы, мужики не бабы. Время совместной учебы и отдыха прошло — взяли и разошлись как в море корабли. Так нет, оказывается, ничего не забыто. Мало того, что пару раз в полгода посылали друг другу совсем даже не официальные письма, так еще и довольно часто переговаривались по телефону. Но, что самое главное, вдохновителем этой дружбы был отнюдь не представитель такого пугающего всех края. Идею дружбы и переписки предложил сам Калинич. Причин для этого могло быть много. Во всяком случае, больше, чем несколько. И одна из них, читатель об этом позже вспомнит, вполне имеет право на существование. Калинич вовремя узнал, какой район Сибири представляет его будущий друг.
Сегодняшняя встреча тоже была заранее обговорена по телефону.
— Слышишь, Миша, — отправив очередную рюмку прекраснейшего напитка в свою утробу, туда же откомандировав обильно присыпанную сахаром дольку лимона, видимо, для большей усвояемости и, слегка коснувшись салфеткой губ, спросил Воротников, — у вас что, серьезно продовольствие для всех отпускается не по карточкам?
— А у вас их так до сих пор и не отменили? Мы, дорогой, про карточки забыли еще со времен послевоенных лет. Изобилием, особенно продовольственных товаров, у нас пока еще не пахнет. Дефицит, как и везде, существует. А как же без него? Это, уважаемый, уже навечно. Удовлетворить такое количество населения по таким мизерным ценам практически невозможно. Чтобы этот недостаток в коммунистической системе искоренить, надо создать еще одно такое государство, только роботов. Причем государство с неисчерпаемыми природными ископаемыми. На сегодняшний день мы можем удовлетворить только определенную часть населения. Естественно, будем к этому стремиться. В смысле, к увеличению изобилия. А так, какая-то часть продовольствия, простые колбасные изделия, мясные продукты на кости, дешевые молочные и хлебобулочные изделия — в свободной продаже. С промышленными товарами дело обстоит, наверное, как и у вас. Ты мне другое скажи, как у тебя дела на семейном фронте?
Михаил Васильевич еще по тем временам знал, что Толя Воротников женат и жена у него тоже образованная. Преподаватель местного института. Знал он и то, что детей у них на то время не было.
— А что на “семейном фронте”! Все по-прежнему. Между прочим, я сюда приехал с большой надеждой. Хочу прозондировать у вас, естественно, с твоей помощью, кое-какую почву.
— Что, детьми так и не обзавелись?
— Так и не обзавелись
— А что врачи говорят?
— А что врачи. Сказали, что шансов у меня практически нет. Этих самых сперматозоидов, способных к оплодотворению, ноль целых и хрен десятых. Оказывается, это у меня с детства. Видимо, где-то крепко промерз. Во всяком случае, именно на этом диагнозе останавливаются медицинские светила. На этой почве, дорогой, и с женой частые проблемы появляются.
— А почему ты не хочешь взять ребенка из детдома, дома малютки на худой конец?
— А ты можешь дать мне гарантию, что в одно прекрасное время какая-то сволочь не расшифрует ребенку истинную правду? Причем в таком ракурсе и с такой легендой — сердце кровью обливаться будет. Это в лучшем случае. Моя о таком варианте и слушать не хочет. Ты представляешь, душу в ребенка вложишь, все для него сделаешь, воспитаешь, обучишь, а в одно прекрасное время какая-то гнида резко вспомнит о своих материнских правах. Самый настоящий шантаж начнется.
— Так ведь работникам этих заведений запрещено давать адреса приемных родителей.
— Все мы знаем, что это запрещено. Только в действительности на эти запреты иногда мало кто внимание обращает. Особенно, если ты на месте кому-нибудь из таких деятелей хвост слегка прижал.
— И что ты предлагаешь? — сразу приняв серьезный и почти что трезвый вид, спросил Михаил Васильевич.
— Вообще-то, этот разговор не в таком состоянии вести нужно. Скажу только, что если бы удалось взять ребенка совсем из другой области, такой вариант нас с женой полностью устроил бы. А если бы этот вопрос удалось решить здесь, у вас, мы с женой были бы тебе очень благодарны.
— И как ты себе это представляешь? За день и даже за неделю такие вопросы не решаются. К тому же документов для этого надо оформить воз и маленькую тележку. Об этом ты не подумал?
— Как не думал? Думал! Мы с женой обо всем думали. Но есть же какие-то другие варианты? Какая-нибудь многодетная семья, тем более мать одиночка вполне может согласиться на такой вариант. Я ведь могу очень даже неплохо отблагодарить за это. Но это не для сегодняшнего разговора. ¬А здесь у вас действительно хорошо, я имею в виду ресторан-гостиницу, — специально уходя от предложенной темы, продолжил Толя Воротников.
— Ладно! Будем на сегодня закругляться. Завтра как-никак рабочий день. В смысле, у меня. Тебя это не касается. Ты можешь в своем номере отдыхать сколько тебе вздумается. Хоть до завтрака, — оба засмеялись. — Питаться будешь в номере. Я уже обо всем договорился. Завтра с утра пришлю тебе своего водителя.
— Этого, что сегодня с нами был?
— Этого. А что, пришелся по душе? Толковый парень, обходительный. И образован в меру. Для водителя вполне достаточно. Автодорожный техникум. В этом я ему помог. А вообще-то, он смышленый парень. И, главное, характер, что тебе у карася. Будет при тебе на все время твоего пребывания здесь. Можешь ездить, куда душа пожелает. Но учти, мои возможности дальше моего района не распространяются. В моем районе для тебя все сделают. Тем более, что ты будешь с моим водителем. А его везде знают. Вдобавок ко всему, я прямо с утра кое-кому перезвоню. А через день, на выходной, поедем в одно место. Винзавод называется. Там, в селе, такие винные подвалы, закачаешься. Грузовики ездят.
— Иди ты…
— Я тебе говорю. И вино там, пальчики оближешь! К твоему сведению, в свое время сам Петро Первый вино из этих подвалов заказывал. Соображаешь, какой историей пахнет? Предоставлю тебе возможность и на ощупь, и на вкус к той истории прикоснуться. В общем, завтра, когда встретимся, я тебе всю программу на две недели оглашу. Со всеми, так сказать, выкладками. А может, ты не только две недели у меня погостишь? Через две недели моя из круиза по Европе вернется, познакомлю тебя с ней. Она у меня прекрасные вареники готовит. Это вроде ваших пельменей, только покрупнее и с картошкой да со сметаной. Во всяком случае, она только такие готовит.
— Нет! Вряд ли получится. Больше чем на две недели я не рассчитывал. Да и тебе за две недели изрядно надоесть успею.
— А я-то тут при чем? Ты самостоятельно будешь отдыхать. Разве что по выходным вместе будем. Ну, еще какой день после работы. Ты уж извини, работа есть работа.
На том и порешили. Как говорится, еще не вечер, и времени для вопросов и ответов до конца отдыха Толи Воротникова в гостях у своего партийного коллеги и друга Калинича было предостаточно.
Не прошло и каких-то полчаса, как руководитель партийного осередка из далекого Приленска, расположенного в Восточной Сибири, растянулся на низкой гостиничной кровати во всю длину своего не маленького роста. Естественно, после принятия в номере контрастного душа.
“Эх! Если бы у нас с Марианной был хотя бы один сын или дочь, были бы мы с моей ненаглядной на седьмом небе. Ведь все у нас на сегодня есть. В прямом смысле этого слова. Столько перетерпели, намыкались, теперь только жить да жить. Может, это Всевышний меня так наказал? Знать бы хоть, за какую вину?” — наслаждаясь приятной прохладой свежего постельного белья, подумал Воротников.
“Вот это да, милый друг, — прорвался наружу его внутренний голос. — Видно, много грешил, что даже не знаешь, за какой грех наказан?”
“Не приставай. Не больше других грешил. Ты мне покажи хоть одного безгрешного. Особенно из власть имущих. Дудки, дорогой. Все одним миром мазаны. Сколько велели — столько и грешил”.
“Ой, ли… За те грехи — кто тебе повелевал грешить, тот и будет отвечать. Твоего личного греха, считай, полон короб наберется. И короб этот больше на приличную арбу смахивает. Что притих, нечем крыть? То-то же, брат. Лежи себе и сопи в две дырочки. Хочешь иметь всего и помногу? Так не бывает, уважаемый”.
“Отстань! Вечно ты как пресерешься, ну что тебе банный лист. Надоел ты мне до чертиков со своими нравоучениями. И вообще, не хочу я сегодня с тобой спорить. Не стоит у меня на это душа сегодня, друг ты мой сердечный. Тоже мне, критик праведный выискался. Лучше бы вместо тебя какая-нибудь комсомолочка длинноволосая да длинноногая нарисовалась. Толку больше было бы. А впрочем, не будем торопить события. Порядки везде одинаковы. Партия помогает комсомолу, а комсомол — партии. ¬В смысле, друг за друга держимся и по ступенькам власти топаем. Почти что в самых близких отношениях. Эх! Вернуть бы снова тот комсомольский возраст… Сколько же лет прошло?” — слегка потягиваясь, изображая приятную улыбку на лице, Толя Воротников медленно уплыл в далекие воспоминания.

Кимберлитовые трубки Якутии.
Когда-то очень давно, так давно, что больше смахивает на неправду, Толя Воротников действительно был комсомольцем. Это сущая правда. Причем, как говорили в ту пору знающие в этих делах толк учителя и прочие старшие товарищи, очень активным. Настолько активным, что его собственные родители даже побаивались, не случится ли непоправимое и их сын, паче чаянья, войдет в элиту, портреты которой периодически пестрели на праздниках. Причем не на Пасху или на Рождество. Такие празд¬ники в то время не канали. Партия даже мысленно не могла допустить их до своего календаря.
И его действительно заметили. Заметили те, кто должен был все замечать. Точнее, подмечать. Кому это по должности было положено. Да, да. Именно они. Ибо без их пусть даже устного согласия ни один человек не мог ступить даже на самую захудалую тропу удачи. В смысле, на самую низшую ступеньку как партийной, так и государственно-охранительной власти. Но взобраться на высоту сегодняшнего положения Толе помогла не только его ранняя комсомольская активность. Помогли алмазы. Именно так. Те самые драгоценные алмазы, которые относятся к ювелирным, а не техническим. Из которых при огранке специальной бриллиантовой гранью получаются самые настоящие брюлики. В смысле, бриллианты. Те самые алмазы, которые Всевышний при сотворении земли попытался серьезно заныкать в недра созданного им шарика. Причем в очень даже немногих местах. Имеется в виду в приличных количествах.
В те годы, как впрочем и на сегодняшний день, первые места по добыче таких драгоценностей занимали Конго и ЮАР. Всем известная на сегодня алмазная трубка “Де-Бирс” и другие.
Дабы внести небольшую ясность, есть необходимость немного окунуться в историю. Заверяю вас, именно самую малость. К тому же любое чтиво, пусть даже самое захудалое или даже как это, должно нести в себе какие-то познания. Как говорится — быть обучаемо-познавательным. Постараемся и мы в грязь лицом не ударить. Авось кому-то из читателей пригодятся почерпнутые в этих строчках, которые он, кстати, очень даже не хотел читать, знания об этих безделушках.
В СССР алмазы впервые были обнаружены в 1949 году в бассейне реки Вилюй (притока Лены), что в Якутской АССР. А ровно через пять лет молодая женщина-минеролог Л. А. Попугаева нашла первую алмазоносную кимберлитовую трубку. (Именно так гласят научные талмуды.)
Оказывается, Бог все же правду узрел и слегка подправил, в смысле восстановил некогда совершенную им величайшую несправедливость. Нельзя же одним все, пусть даже они будут шоколадного цвета, а другим — одни слюнки. В течение пяти лет было открыто 120 трубок. Самая большая из них — трубка “Мир”. Отсюда и поселок, а нынче — город, носит это название — Мирный. Кимберлитовая трубка “Мир” на поверхности достигает 490х320 метров в диаметре. Ничего себе трубка, правда? Но наука и труд на месте не стояли. Находки обильных пиропов привели к открытию кимберлитовых трубок по размеру в два раза больше. Так было открыто месторождение алмазов “Айхал”, “Удачная” и другие. Размеры обычных алмазов небольшие. Для сведения, один карат составляет 0,2 грамма. Самый крупный в мире алмаз, добытый в 1905 году в Африке, “Куллинан” — 3106 карата. Из него было сделано 105 бриллиантов в том числе “Звезда Африки”, “Куллинан І” — 530,5 карата и “Куллинан ІІ” — 317,4 карата, которые вставлены в королевский скипетр и императорскую корону Англии.
Если первый алмаз в СССР был обнаружен в Якутии в 1949 году, то первая открытая кимберлитовая трубка — в 1954 году.
Кимберлитовая трубка представляет собой трубчатое тело овальной формы размером в диаметре до 500 метров. Такая себе “трубочка” заполнена брикчиевидной породой “кимберлитом”. И эта заполненная трубка, а если честно, то труба, вертикально уходит в недра земли. Образование ее связано с внезапным прорывом ультраосновной магмы из недр земли по узким трещинам или так называемым каналам. При всем при этом ¬образуется, выражаясь научным языком, трубка взрыва (диатремы). Так вот, в условиях возникающих при этом высоких давлений и высоких температур происходит кристаллизация углерода и образование такой мелочи, как алмазы. Кстати, в канун 60-летия ВОСР в трубке “Удачная”, что недалеко от города Мирный, был найден алмаз в 120 каратов! И назвали его “60-летие Великого Октября”.
Думаю, для такого фолианта, как этот, таких научных познаний вполне достаточно. Не будем нарываться на неприятность, а то читатель запросто может отправить меня по очень запутанному адресу. А без толкового лоцмана найти туда дорогу будет очень даже затруднительно.
Так вот, когда ученые мужи доложили Хрущеву, что на востоке Сибири имеются несметные богатства кимберлитовых залежей, Никита Сергеевич, как и положено правителю, беспокоящемуся о своей пастве, тут же приказал немедленно приступить к разработке и добыче этих алмазов. Поговаривали, что при этом он даже постучал по своему столу снятой галошей, грозя, в случае чего, показать этим ученым кузькину мать. Наверно, для убедительности. А что, вполне возможный вариант. Свой кабинет — это очень даже не зал заседаний ООН. Что хочу, то и делаю.
Ученые мужи на сей убедительный жест хором ответили, что рады стараться, и тут же предоставили список необходимых для этого как людских ресурсов, так и экономических. Но в такие “мелочи” руководители государства, как правило, уже не вникают. Короче, с этими “мелочами” разобрались довольно быстро. Не знаю, как насчет экономических, а вот с людскими ресурсами поступили до обидного просто. Руководящая и направляющая бросила клич своему младшему помощнику — комсомолу. Но так как разработки таких государственных ценностей всегда хранились за семью замками, клич был “брошен” очень даже тихо. Со всеми грифами секретности спущен по линии соответствующих органов.
Вот тут-то и пришел час Толи Воротникова. Его не только заметили, но и вызвали в кабинет и со всем партийным азартом предложили отправиться в комсомольское путешествие. Куда ехать, никто из нескольких тысяч как настоящих комсомольцев, так и под них замаскированных не знали аж до прибытия на место. С последними было проще. Они следовали туда сначала в специальных столыпинских вагонах, разбитых на ячейки, как улей, потом в трюмах, потом этапом, окруженные вертухаями. Раз за дело взялись комитетчики — дело спорилось. Прошло немного времени и представители партии и иже с ними на месте, в смысле в Сибири, четко доложили Хрущеву по телефону, что “Трубку мира” они, мол, очень даже старательно раскурили и тем самым приказ партии, в смысле ее руководителя, успешно выполнили.
Читатель, наверно, уже догадался, что сей доклад был очень старательно зашифрован от вездесущих врагов и означал не что иное, как окончание работ по разработке огромной территории и подготовке к добыче алмазов. Истинно, как в лучших детективных романах. По велению правителя сверху, из поднебесья, тут же посыпались награды, продвижения по служебным и партийным лестницам и прочие простые похвалы в виде бумажек — грамот и благодарностей.
За время пребывания в той комсомольской командировке Толик не только продолжал быть заметным, он в скором времени стал комсомольским вожаком сначала в одной из комсомольских бригад из числа рабочей молодежи, а потом и членом комитета комсомола всей разработки. Естественно, да тут и к бабке ходить не надо, ясно как Божий день, по окончании подготовительных работ Толик, то бишь Анатолий Петрович Воротников, получил от соответствующих органов зеленую улицу в продвижении по служебной лестнице. Список берущих уже тогда не оскудевал, а наоборот, все увеличивался и увеличивался. И начало этому списку терялось где-то в верхах. Причем почти в самом поднебесье. Только Сталин в этих делах был кристально чистый. Ни на копейку собственности и ни доллара в заграничных банках. Все остальные почитали за честь принять от подчиненных пухлый конверт или золотую гайку на один, а может, и на все отростки конечностей. А дальше, как по писаному… Такую мелочь, как высшее образование, с помощью все тех же органов, выдавших убедительное направление, Анатолий Петрович получил со скоростью звука. В смысле, в течение четырех лет. Еще через несколько лет к диплому горного института он с пребольшущим удовольствием добавил и диплом об окончании исторического факультета одного из сибирских университетов. Правда, учился он на этом факультете заочно. К тому времени Воротников уже был заведующим отделом горкома, а чуть позже и секретарем комитета комсомола всея автономии. К началу 1965 года Анатолий Петрович Воротников был уже вторым секретарем Приленского райкома партии, а еще через два года — стал первым секретарем. Шагая по номенклатурным ступенькам, как по эскалатору, он успел жениться. Причем с двойной удачей. Во-первых, он действительно влюбился в девочку по имени Марина. Во-вторых, Марина была не простой девочкой, она было дочерью партийного предводителя разработки кимберлитовой трубки “Кедр”, одного из месторождений алмазов в Приленском районе.
“Да! Исключительные были времена. Даже грех жаловаться на жизнь. Эх, если бы Бог подарил нам с Марианной (выйдя замуж, Марина стала Марианной) двух детишек, девочку и мальчика, тем временам цены бы не было”, — выныривая из далеких воспоминаний, вздохнул Анатолий Петрович.
“Ишь, губу раскатал! Детишек ему подавай… Ты бы хоть одного просил, а то — сразу двоих. А дурно вам, уважаемый, не станет?” — снова возмутился его внутренний голос.
“А не пошел бы ты знаешь куда со своими нравоучениями? Достал ты меня уже. Тебя не спрашивают — не вспрядывай. Тоже мне, умник нашелся. Мы с тобой завтра с утра на свежую голову разберем…” — прошептал Воротников уже засыпая.
“Хамить изволите”, — оставляя последнее слово все же за собой, не отставал все тот же внутренний голос, заранее зная, что сие возмущение адресату уже до лампочки.
В десять минут первого ночи черная “Волга” тихо подкатила к особняку первого секретаря Ужокского райкома партии.
— Михаил Васильевич, во сколько завтра подавать машину? — спросил Сторожинец, видя, что его шеф не спешит покидать салон.
Калинич действительно не спешил. За всю дорогу от ресторана “Короп” и до областного центра он так и не пришел к окончательному решению, какую из двух персональных “Волг” выделить на две недели своему гостю. Дело в том, что по штату райкому партии полагалось иметь, кроме различных марок служебных машин, и две “Волги”. Одна из них была представительная, черная, а другая — бежевого цвета. Естественно, обе “ГАЗ 24” были в его личном распоряжении. Пообещав сгоряча там, за столом, выделить своему гостю черную “Волгу”, он понял, что сделал это не подумавши. “А если подвернется какой-нибудь презентабельный выезд, допустим, с обкомовским или даже киевским начальством, как я буду выглядеть в бежевой “Волге”?” — эта умная мысль, пришедшая почему-то только на свежем воздухе, довольно серьезно его беспокоила. — Да ладно! Две недели — не такой уж большой срок. Тем более, что приезда большого начальства в ближайшие дни не предвидится. А если уж приспичит, сделаем рокировку, как в шахматах”, — придя к такому выводу, Михаил Васильевич аж повеселел. Сходу менять свое решение, тем более без всяких уважительных причин, у него не было никакого желания. Вообще-то, принятое в ресторане решение имело под собой и более твердую почву. Надежды на благосклонность хозяина алмазных недр, коим он втайне именовал Воротникова, будоражившие его извилины в связи с этим еще с Москвы, перевесили чашу весов в пользу гостя.
— А я вот что думаю, Миша, не предоставить ли тебе дополнительный отпуск на две недели с сохранением заработной платы? Как ты на это смотришь?
Сторожинец удивленно смотрел на своего Патрона. “Нет! Васильевич явно сегодня перебрал. Хотя, по нему и не очень заметно. А разве когда-нибудь это было заметно? Литр выдует, и ни в одном глазу. Интересно, с чего бы такая щедрость? Явно какой-то подвох готовит. А может, это гость сделал его таким щедрым?”
— Так ты согласен или это предложение переадресовать Степану Валентиновичу? Правда, тачка у него немного похуже, да и цвет не такой представительный…
Степан Валентинович Петровци, в простонародии дядя Степа, был водителем той самой бежевой “Волги”. Почти все сотрудники райкома, руководители крупных районных хозяйств и предприятий, не говоря уже о коллегах из объединенного гаража — гараж обслуживал и райком партии, и райисполком — называли его не иначе, как дядя Степа. Причин для этого было несколько, но две из них были основными. Степану Валентиновичу Петровци было за пятьдесят, скажем так. И еще, удлиненное отчество, подаренное ему отцом, совсем не способствовало к постоянному озвучиванию. Сюда еще можно присовокупить и приличный рост Петровци и… В общем, неважно, главное, что все его так называли.
— А кто не хочет отдохнуть? Вы такое скажете, Михаил Васильевич, что мне аж неудобно стало. Тем более с сохранением зарплаты.
— Значит, решили. В таком случае, твой вопрос уже не ко мне. С завтрашнего дня ты поступаешь в распоряжение моего гостя. Считай, что это тот самый отпуск. Или тебя такой вариант не устраивает? Конечно, это не “Чайка”, но и он еще не Член Политбюро. “Чайки” у нас пока только высшему обкомовскому начальству полагаются. Но ничего, будем надеяться, что в скором будущем и “Чайку” получим. Естественно, в придачу к должности, ха-ха-ха. Шучу, конечно. Значит так, завтра часам к десяти — думаю, раньше не надо — приедешь в “Короп”. Если у Валентина Анатольевича появится желание куда-нибудь поехать, съездишь. В общем, будешь при нем. Если, паче чаянья, где-то там ему что-то понравится, находи начальника или заведующего и скажи, что от меня. Потом разберемся.
Водитель про себя улыбнулся. Он прекрасно знал, что означает, “потом”. Потом — это никогда.
— А на субботу, — поняв, что чуть-чуть переборщил, а посему, взяв тайм-аут на пару секунд, Калинич продолжил, — организуем небольшой пикник. Думаю, в ресторане “Колиба” в самый раз. Побеспокойся насчет обслуживающего персонала. Но это будет в субботу после обеда. А до обеда поедем в Загорнянский винсовхоз. Покажем нашему гостю, что и мы не лыком шиты. “У него камушки, а у нас — царский напиток”, — последнее он подумал уже про себя. — Ладно, все, машину можешь ставить дома. Я позвоню в гараж. Давай, будь здоров. И смотри, чтобы все было тип-топ. В случае чего, звони.
Первая неделя пролетела быстро. Поездки, гулянки, винные подвалы, после которых Воротников ходил как с креста снятый, одно слово — никаких забот. И это ему нравилось. Еще бы. Отдых всегда лучше, чем работа. Это и коню понятно. А такой отдых вполне может переплюнуть любую работу и даже партийную. Особенно, в ресторане “Колиба”. А если точнее, то именно после ресторана, когда они на ближайшей базе отдыха, в деревянном домике продолжили знакомство с очаровательными представительницами слабого пола, и по уму, и по возрасту явно только-только вступившими на комсомольскую тропу. Хотя, по определенным знаниям, таинство которых очень ретиво оберегала как сама партия, так и все ее неисчислимые подопечные и официально терпеть ненавидела разглагольствования об этом во всеуслышанье, давно перешагнувших за черту, как минимум, двадцатилетнего возраста. Организатором этой части отдыха был Сторожинец. И надо признаться, знал толк в этом деле. Тем более что организовывать такие мероприятия ему было не впервой. Утро они встречали почему-то в разных домиках. Видимо, так было задумано. Гостю такой отдых понравился и продолжения такого отдыха следовали одно за другим.
В один из вечеров Воротников вместе с водителем Мишей добросовест¬но парились в сауне, очень даже хитро замаскированной под спортивный зал в пригороде областного центра. Гость после очередного посещения парилки, оприходовав налитую рюмку заморского коньяка и изображая изрядно выпившего, тихо молвил:
— Понимаешь, Миша, хороший ты парень. Ты мне вот что скажи, только честно, почему ты до сих пор не женат? Что, обжегся или какая другая причина имеется? Как-никак тебе уже за тридцать, скажем так. И детишек мог бы настрогать. И вообще, как ты к Михаилу Васильевичу попал? Родственные связи или какая другая причина на это имеется? Только ты не обижайся на меня, ладно?
— А чего мне обижаться. Была у меня одна подруга. Это еще до армии было. Крепко она мне нравилась. Только ничего у нас с ней не получилось. В смысле, у меня. Я в армию, а она тут же замуж выскочила. Причем за моего лучшего друга. Я и в село наше из-за этого очень редко езжу. Сразу после армии как уехал сюда, в город, так и остался здесь. Работал в автомастерской, а потом Михаил Васильевич к себе сманил водителем. Я и в армии водителем служил. Командира части возил. Михаил Васильевич очень мне помог. И в техникум надоумил, и домик приобрести помог. Невзрачное, правда, жилье, да ладно. Комнатка да кухня, вот и все хоромы. Правда, дворик небольшой да деревьев пару фруктовых. Ничего, подкопим деньжат, сделаем ремонт, и все путем будет. А насчет женитьбы, так еще, как говорится, не вечер, ха-ха-ха. Это дело завсегда успеется. Половина подходящая еще не нашлась. Как только поднакоплю капитал, так и о семье подумаю.
— А у меня и капитала, как ты говоришь, достаточно, и жена имеется, а детишек вот Бог никак нам с Марианной не посылает. А так хочется сына или дочь заиметь.
— А чего так?
— Да, понимаешь, врачи приговор подписали. Не будет у нас с женой детей. Знаешь, как тяжело это. Жена по вечерам слезы льет, да и у меня сердце не камень. Приходим с работы домой и хоть волком вой.
— Так разве сейчас в этом проблема? Тем более такому человеку, как вы? Три зеленых свистка, и вам любая девчонка ребенка родит, — после оприходования нескольких рюмок, приправленных сухим паром с температурой в 120 градусов, Сторожинец почувствовал себя почти что на одном уровне с гостем. — А что, разве я не прав? — храбрости ему явно добавила откровенность Воротникова.
— Так и я такого же мнения, ха-ха-ха. Только моя ненаглядная Марианна ни в какую…
— Оно-то, так. Нас один раз пусти налево, мы о правом пути и вспоминать забудем, — Миша тоже рассмеялся.
— Как на духу тебе скажу, Миша, боится моя, что биологическая мамаша однажды вспомнит о своем ребенке и станет требовать невозможное…
— Какая, какая мамаша?
— Биологическая, в смысле та, которая родила. И ребенка замучит, и нас с Марианной. И ты знаешь, я ее в этом полностью поддерживаю.
— Тогда надо поискать ребенка, у которого родители погибли. А что, такое вполне может случиться.
— Мы бы с женой не против, да вот который год уже ждем, и все не получается. Такое ведь очень редко случается. Мало того, у погибших родителей обязательно кто-то остается. То ли их родители, то ли братья, сестры. А это тоже может повлечь за собой все те же последствия. Нет! Так можно до глубокой старости ждать. А кто же тогда ребенка поднимать будет? Надо бы, пока молодые… Мы с женой долго думали над таким вопросом… Если бы удалось взять ребенка здесь, у вас… А что, может, и согласилась бы какая-нибудь семья из многодетных. Мы бы очень хорошо ее отблагодарили. Ты, Миша, по району много ездишь, может, и знаешь кого из таких? Конечно, чтобы ребенок не инвалид какой и чтоб не старше лет пяти. Сам знаешь, со старшими могут быть проблемы. Я бы тебя тоже толково отблагодарил.
— А что, Анатолий Петрович, можно, конечно, и попытаться. Вас кто больше интересует девочка или мальчик?
— Желательно, конечно, мальчик. Но от девочки мы бы тоже не отказались. Как ты думаешь, надежда хоть какая-то есть? Уж мы бы этому ребенку все отдали. Сам понимаешь, не бедные.
— Это я все понимаю. И на какую сумму такая семья могла бы рассчитывать?
— Тысяч десять, я думаю, вполне хватит плюс рублей пятьсот — твои услуги. Ты думаешь, что-нибудь из этого могло бы получиться?
— Я, Анатолий Петрович, ничего обещать не буду. Есть у меня на примете одна многодетная семья. У них дети чуть ли не каждый год рождаются. И зачем нищету разводить, правда? У самих жрать нечего, а тут еще и детей полон дом. Завтра постараюсь переговорить с ними. Авось и согласятся. За такие деньги они вам целый детсадик настрогают. Кстати, как вы собираетесь такого большого ребенка отсюда вывозить? Допустим, родители согласились бы, так сам “киндер” такой крик поднимет, мало не покажется. А ехать вам с ним не ближний свет. Опять же, как вы это дело там, на месте, оформите?
“Отец, может, и отдаст, естественно, за деньги. А мать вряд ли. Мать ни в жизнь не отдаст. Это ты, дорогой водила, уже фантазируешь. А если фантазируешь, значит, у тебя появился к этому делу свой интерес. Значит, милый мой, ты неравнодушен к бабкам, хоть и возишь такого большого начальника. А раз любишь бабки, значит, дело сделаешь, чего бы это тебе ни стоило. В смысле, труда, а не денег. А посему к Калиничу с этим вопросом мы обращаться больше не будем. Черт его знает, что может быть на уме этого Мишеньки. Возьмет и тиснет депешу первому секретарю ЦК моей автономии, будет тогда мне и приемный сын, и теплое место первого секретаря райкома партии. Но депешу тиснуть может и его тезка, водитель. Нет! Этот не тиснет. Этот бабки пуще должности любит. А что ему должность? Должность хоть и водителя первого секретаря райкома партии — это должность только водителя и ничего больше. Мы ведь не за должности боремся, а за возможность на этих должностях подчинять себе людей. И чем больше, тем должность престижней”, — подумал Анатолий Петрович, а вслух сказал:
— Ну, целый детсадик нам с женой, конечно, многовато будет, — Воротников улыбнулся. — Возьмем пока одного, а потом, если все будет нормально, я имею в виду здоровье ребенка, можем к этому вопросу снова вернуться. А насчет мальца, Миша, так это уже мои проблемы. Ехать поездом, конечно, долговато, а мы не поездом, а самолетом полетим. Тут лететь-то всего часов шесть с пересадкой в Москве. Лично для меня это ровным счетом ничего стоить не будет. Я имею в виду вопрос с билетами… Если у тебя это дело получится, в смысле, ты сможешь с той семьей договориться, все остальные проблемы я беру на себя. Ладно, давай еще раз сходим в парилку и будем закругляться. Надо хоть немного и поспать.
— А что, сегодня комсомолочки отпадают?
— Сегодня, Миша, отпадают. Сделаем небольшой перерыв в этом деле, ха-ха-ха. Ты, если хочешь, можешь развлечься. Лично я возражать не стану, — Анатолий Петрович снова усмехнулся. — Отвезешь меня в “Короп” и тренируйся хоть до утра… Да, Михаил, — Воротников остановился на полпути и, резко сменив наигранно пьяный вид на исключительно трезвый, насквозь сверля взглядом водителя, продолжил, — мне бы очень не хотелось, чтобы о нашем разговоре кто-нибудь узнал. Даже твой шеф и мой друг, Михаил Васильевич. Надеюсь, ты меня понимаешь?
От этого взгляда Сторожинцу стало как-то не по себе. Даже мало того, на секунду он почувствовал какую-то слабость во всем теле. Особенно, от коленок и ниже. Было такое ощущение, будто под ним слегка зашаталась земля. Но он не был таким простым, как казалось снаружи. Быстро придя в себя и изобразив на лице улыбку, ответил:
— Я все прекрасно понимаю, Анатолий Петрович. В таком случае я сегодня тоже пас. Будем копить силы для другого раза.
… “А он очень даже не простой сельский смертный и до безобидного ангелочка ему, как до луны, — подумал Воротников, лежа в кровати у себя в номере. — После моих слов быстро в себя пришел, да еще и ответил с улыбкой. Молодец… Но Михаил Васильевич тоже хорош, “толковый парень, обходительный…”. Знаем мы таких обходительных. Главное, действительно, чтоб характер у него был, как у карася. Молчуны мне как-то ближе по душе. Но если честно, то он чем-то смахивает на моего водителя. Такой же сообразительный молчун”, — разбрасывая ноги в разные стороны, Анатолий Петрович прикрыл глаза, настраивая свое облегченное после сауны тело на глубокий сон.
Всю дорогу от ресторана “Короп” и до своего дома Миша Сторожинец не мог ни на секунду отвлечься от произошедшего в сауне разговора. Десять тысяч да еще с хвостиком в пятьсот рублей мешали ему сосредоточиться даже на управлении автомобилем. Уже в городе, при выезде на перекресток из-под железнодорожного моста управляемая им “Волга” создала аварийную обстановку. Сторожинец не пропустил мотоциклиста справа, неизвестно почему оказавшегося именно в этом месте и именно в такой поздний час. Бедняге на своем драндулете пришлось срочно выскакивать на тротуар и по нему, виляя во все стороны, попытаться выровнять своего двухколесного коня. То, что Миша был слегка подшофе, для него ничего не значило. Встреча с хозяевами волшебной палочки, тем более глубокой ночью, его абсолютно не волновала. Райкомовская “Волга” была обладательницей такой серии и диапазона номерных знаков, которые знали, как отче наш, все милицейские “регуляторы” области. И не только... И останавливать машину с такими номерами имели право милицейские чины только от полковника и выше. Остальные чуть ли честь не отдавали на трассе. Вот это школа…
Ополоснувшись холодной водой на скорую руку, Миша, в одних плавках забравшись на кровать, дал волю всем своим мыслям.
“А если это “пушка”? А если это продолжение проверки моей личности, начавшейся с первых дней моей работы у Калинича? Не может быть, чтобы этот гусь сам по себе рискнул пойти на такой разговор. Нет! Тут что-то не так. Чтоб мне в колеса гвозди горстями хватать. С другой стороны, а зачем этому партийному гусю меня проверять? Ехать черт знает откуда, чтобы такого вахлака, как я, проверять, да ни в жизнь. Делать ему не хрен, что ли? А может, он по пьяни действительно разоткровенничался. Может, действительно или он, или его благоверная страдают какими-то неизлечимыми болезнями? А что, такое вполне возможно, — успокаивал себя Миша, хронически, сколько себя помня, страдая нехваткой казначейских билетов. — Хорошо! Если это так, тогда весь его разговор приобретает реальность? Значит, десять тысяч рубликов — это совсем даже не мираж. Стоп, дорогой, как говорится: “не кажи гоп, поки не перескочишь”. А чего мне стоять!? Я же его за язык не тянул? Тем более он же меня на полном серьезе предупредил, чтобы я об этом разговоре молчал. Да еще как при этом посмотрел? Нет! Такой проницательный взгляд может быть только у тех, кто идет на риск, будучи твердо уверен в сохранении тайны. Умирать буду, а этот взгляд не забуду. До сих пор мандраж в коленках не прошел. Вот тебе и “партайгеноссе”. Такой взгляд мне очень даже знаком. Точно так на меня смотрел мой папаня, царствие ему небесное. Еще тот хмырь, хоть и грешно об усопшем да еще и о родителе. Сам виноват, нечего было хранение кучи денег держать в глубочайшей тайне и под конец унести эту тайну с собой в могилу. Был бы умным, действительно беспокоящимся о своем единственном чаде, открыл бы тайну и был бы, наверное, и сам живехонек, и мы с мамашей не нищие”, — Миша как сейчас увидел взгляд отца в тот день. И было ему тогда почти двадцать семь. Вроде и не мальчик, а под взглядом отца — чуть заикой не стал. Случилось это в аккурат через пару месяцев после трагической гибели кассирши с охранником и водителем деревообрабатывающего комбината, что в соседнем селе. Там еще взрыв какой-то в лесу был. Про эту историю ему знакомые рассказывали. Миша в то время уже давно в городе промышлял. На станции техобслуживания работал. “Ешь — канарики, неужели это так давно было? А вроде, недавно. Да! Сколько же прошло с тех пор, как батяня помер?”
Домой он приехал в субботу к вечеру. Приезжал он домой очень редко, вот отец и попросил его сходить с ним на следующий день в лес. Там, в лесу, исколесив приличный по объему участок, почти под самый вечер они с отцом присели на поваленную колоду. Отец долго смотрел на сына. Причем взгляд этот ничего хорошего не сулил. Во всяком случае, так вначале показалось Мише.
— Ты чего, батя? Смотришь на меня, как на какого-то преступника. Разве я на него похож? — не выдержав взгляда, спросил Сторожинец младший.
Отец сначала отвел глаза, а потом снова в упор вперил их в сына.
— Понимаешь, сынок, я вот все не могу решиться: открыть или не открыть тебе большую тайну?
Двадцать семь лет — это такой возраст, с которым играть в прятки как-то уже не очень удобно. Если не сказать более резко. А посему сын ответил, как тому и полагалось:
— Такое впечатление, батя, будто ты надыбал на огромный-преогромный клад. И никак не можешь решиться, сказать мне об этом или не сказать. Угадал?
— Почти что… Только смотри, сын, не дай Бог кому-нибудь скажешь, на том свете найду. В общем, слыхал, что недавно у нас кассиршу и еще двоих убили?
У Миши даже дыхание остановилось.
— Нет! Не я это их… Кто, не знаю… Я только деньги те нашел, — поспешил отвести от себя подозрение отец.
И сделал он это так поспешно, что его двадцатисемилетний сын сразу понял, чьих рук это дело. У него аж мурашки по телу пошли.
— В общем, дело такого рода. На сегодняшний день мы, наверное, самые богатые люди в области, а может, и не только в области. Но почувствовать это богатство мы сможем лет эдак через десять. И то, расходуя эти деньги по-умному. Тебе будет легче. Уедешь подальше из нашей облас¬ти и сможешь вполне открыто их тратить. Опять же с умом.
— И где ты хранишь такую сумму?
Дмитрий Сторожинец отвел взгляд в сторону и долго-долго молчал. Сын понял, что отец никак не может прийти к окончательному решению, открыть тайну полностью или ограничиться тем, что уже сказал. Прошло несколько минут, прежде чем Сторожинец старший рискнул. Сын это понял как-то интуитивно. Наверно, по изменению напряжения его биополя.
— Если ты боишься, можешь мне ничего не говорить. Только ты меня знаешь, я ведь не из болтливых, — пытаясь помочь отцу, сын первым нарушил молчание.
Только зря он это сделал. Сторожинец старший, почти готовый уже открыть сыну самое главное во всей этой тайне — место хранения баснословной суммы, услышав слова своего отпрыска, резко повернул голову к нему. Вот тогда Миша и увидел тот взгляд. Прожигающий, нет, испепеляющий… Вообще-то, даже нужного слова, четко определяющего тот взгляд, он подобрать не смог. От того взгляда у него мурашки забрались в кончики пальцев на руках и на ногах, а душа как будто выпрыгнула из тела. Взяла вдруг и ни с того, ни с сего покинула грудную клетку, оставив там пустоту. Причем не простую пустоту, а обжигающую.
— Нет, сына. Ничего я тебе пока больше не скажу. И не потому, что ты кому-нибудь скажешь, похвастаешься… Нет! Тебя могут взять в оборот энкавэдэшники, а там ты можешь не выдержать. Да и грех этот пусть на мне одном лежит. Придет время, достанем эти деньги и машину купим, и дом новый сварганим… Или лучше всего купить себе толковый домик в областном центре? Как ты думаешь? Это тебе, дорогой, не у черта на куличках в вечной грязи. Опять же не надо в горы подниматься. В общем, сегодня еще рано об этом говорить.
— А почему ты, отец, кагэбэшников боишься? И почему ты их называешь так? У тебя что, были с ними какие-нибудь стычки? — придя в себя, спросил Миша, дабы только что-то ответить.
— Нет! Ничего у меня с ними не было и, дай Бог, чтобы никогда и не было. Сразу после прихода в эти края советской власти всеми делами у нас заправляли эти самые энкавэдэшники. Во всяком случае, народ их именно так называл. Ладно, хватит прохлаждаться. Пошли давай домой.
“Да! Зря он тогда мне так и не открылся, — Миша даже ногой пнул спинку кровати, да так, что бедняжка аж заскрипела. — Правильно говорят про нас, украинцев: “и сам не гам, и другому не дам”. Толку с того, что ты тогда рисковал, три живые души угробил, — в том, что убийство совершил отец, Миша не сомневался, — и столько времени после этого жил в страхе… Это же надо было, имея в руках такое богатство, отдать Богу душу. Причем так поспешно, что не успел даже намекнуть, куда спрятал деньги. А может, это все от Бога? Может, это он так распорядился? А что, вполне возможно. За совершенный грех надо ведь отвечать. Да и Бог с ним. Пусть бы там, на ковре у Всевышнего и нес себе полную ответственность за содеянное, деньгам-то зачем пропадать. Но ничего, мы тоже не лыком шиты, батяня. Глядишь, и сами с усами. Не пальцем деланы, сварганим это дельце и тоже при бабках будем. Поможем этому “партайгеноссе” с ребенком, а бабки все себе оставим. Будем мы еще на сорванцов тратиться. Вон сколько их без присмотра по селам гуляет. Хошь на опушке леса, хошь возле речки. Только как такого сорванца в машину затолкать? Это тебе не младенец запеленатый. Ага! А как тогда этот партийный член увезет такого ребенка к себе в Сибирь? Не ближний свет. Ему-то потруднее моего будет. Я-то в машине один буду, а он в самолете совсем даже не один. Значит, этот “партайгеноссе” к этому делу по-настоящему подготовился. Значит, он и мне поможет”, — прошептал Миша, основательно настраиваясь на сон грядущий

Указ «четырнадцать ноль-ноль».
Декабрь 1994 года. Рабочий день в Кремле давно закончился, а первый президент России все еще находился в своем кабинете. Хотя, о каком рабочем дне, в смысле о его временных рамках, может идти речь по отношению к президенту. И не просто президенту какой-нибудь фирмы или объединения; таких президентов нынче развелось ой-ей-ей сколько.
Нет! Это был совсем не тот кремлевский кабинет, в котором Горбачев, Горби, как его называл ликующий народ за границей, лично подписал свое отрешение от престола. В том кабинете, в одночасье став руководителем слегка урезанного, но все еще огромного государства, Ельцин появился первый и последний раз с раннего утра следующего после подписания отрешения дня. И опять неправда, появился он не один, а вместе со своими двумя, а может, и тремя преданнейшими идейными “оруженосцами”. То, что там были Чубайс и Бурбулис, так это точно. Сам Горби впоследствии об этом говорил. Добросовестно распив от счастья, что свершилось наконец-то то, к чему его постоянно толкали все те же “оруженосцы” — он, конечно, не сильно уж и отпирался — бутылку виски, слегка покуражившись, все трое очень самодовольно, в несколько кругов, совершили чисто познавательное турне по огромному кабинету. В какое-то мгновение Ельцин понял, что отныне и во веки веков, тьфу, тьфу, тьфу, над ним никого нет. Что ОН, и только ОН единоличный хозяин самого крупного в мире государства, что отныне только ОН вправе решать: миловать или казнить. Самое интересное, что именно эта мысль придала ему силы, дала возможность преодолеть нестерпимую боль, внезапно возникшую где-то внутри тела. Эта болезнь довольно часто напоминала о себе, иногда, как сейчас, в самый неподходящий момент.
Больше он в том кабинете не появлялся. Где-то вычитав или услышав, а может, и возомнив себе, что так поступали все великие правители как России, так и впоследствии СССР. Может, это действительно так и было еще с тех, далеких предалеких лет. Может, действительно новый правитель не хотел занимать кабинет своего предшественника, причем доставшийся не очень лицеприятным, скажем так, способом. А разве в истории этого государства когда-нибудь поступали по-другому? Если и не на крови, то уж на тайных интригах, точно. А что, вполне возможно, что таким способом новый хозяин пытался избавиться от воспоминаний отрешения от престола своего предшественника.
“А что, разве не так? Разве это не отрешение от престола? Точно так поступил и Николай Второй, когда понял, что другого выхода нет. Точнее, когда понял, что выхода из создавшейся ситуации вообще нет. Ни первого, ни второго, ни… Есть только вход в другое человеческое состояние. И совсем даже не Царское… Но чтобы пройти через этот вход, надо подписать одну единственную бумажку. Такую себе мелочь, как отрешение от престола. Правда, ситуация в то время была совсем другая, скажем так. Хотя пути, приведшие государство и в то время, и осенью 1991 к такой развязке, больно смахивали на близнецов. И назывались они, по моему твердому убеждению, боязнью принять жесткое решение. И тот, называвший себя исключительно во множественном лице, и этот, с верхом напичканный фантастическими идеями, терялись при одной только мысли принятия жесткого решения. А как же без него? Любая свобода должна вписываться в определенные рамки. Свобода без рамок — анархия. Это еще Ленин доказал. Вот он был очень даже шустрый на принятие жестких решений. Нет! В этой ситуации у меня не было другого выхода”, — президент очень загадочно посмотрел на проем двери, ведущей в соседнюю с кабинетом комнату. В той комнате было все, что могло потребоваться первому человеку в государстве в любое время суток. “Отставить! — сам себе приказал он. — Хватит, одну историческую бумагу я уже подписывал при наполненных рюмках. И не в одиночестве, а в присутствии правителей двух самых близких России государств. А как они тогда клялись, что даже и не мыслят себя без России? Один, чуть ли не на картофельной энциклопедии, а второй — на Кобзаре. И что из этого получилось? Бумагу о развале СССР подписали и тут же думать забыли о своих клятвах. Да ладно. Бог вам судья. Может, действительно это и к лучшему?..” — президент вспомнил и Беловежскую Пущу и сервированную сауну, и своего главного идеолога, придумавшего такую безобидную аббревиатуру, как СНГ.
Вообще-то, Ельцин не то, что Горби. Силы воли у него всегда хватало. Даже самым приближенным к нему, таким как Бурбулис, Чубайс, “великий” путаник от обороны Павел Грачев, руководитель президентской администрации и другие, считали его непредсказуемым в действиях. Он мог с большим интересом выслушать массу предложений, даже самых настоятельных, а решение принять совсем противоположное. Но то, что мнение своих приближенных он всегда выслушивал, так этого у него не отнимешь. А как же иначе, пусть хоть немного и они себя почувствуют приближенными к управлению государством.
Правда, в ночь на 4 октября 1993 года он тоже был на грани подписания отрешения. В ту ночь по настоянию своих приближенных он принял решение о расстреле “Белого дома”. Действовал он тогда действительно непоследовательно, нервничал. Сначала чуть ли не упрашивал генералов “проявить твердость” и спасти законную власть. Даже тот самый его любимчик, сумевший в звании генерал-лейтенанта своими устными приказами запутать все оборонное ведомство в дни путча, садивший в тот августовский день самолеты с десантниками на одном аэродроме, штабы бригад и дивизий — на другом, а боевую технику — на третьем, в знак благодарности за это получивший из его рук и должность министра обороны, и маршальский жезл — без письменного приказа никак не хотел приступить к практическим действиям. Пришлось-таки Ельцину тогда подписать известный Указ “четырнадцать ноль-ноль”. “Да! Все тогда растерялись. Даже в моей, святая святых президентской администрации царила растерянность. Понимали помощнички, едрена вошь, что дело пахнет керосином. А что, если бы власть взяли Руцкой с Хасбулатовым, всем моим помощничкам мало не показалось бы. А все же, если бы я тогда почувствовал, что на престол претендуют действительно здравомыслящие люди, может, и подписал бы отрешение? У тех, что в “Белом доме” тогда засели, одно было в голове. Борьба за власть, за передел собственности. А это уже попахивало реками крови. Такого допустить я не имел никакого морального права. А разве других сейчас в России найдешь? Каждый только о себе печется. Хорошо, закончится этот срок, с Божьей помощью пойдем на второй круг, а дальше? Кому это кресло доверить? Об этом надо уже сейчас думать. Надо такого подобрать, чтобы и ни в чем замешан не был, в смысле, в тайных интригах государственного масштаба, но чтобы о каждом из этих великих перестройщиков знал всю подноготную. Есть один такой, надо будет его потихоньку к руководству привлекать. И не к простому, министерскому, а к самому что ни на есть верховному. И чего я раньше времени паникую? Думаешь о том, что будет через пять с лишним лет, а тут решение сегодня надо принимать. Этот Дудаев геть от рук отбился. Возомнил себя чуть ли не правителем нового Брунея. Думает, если Всевышнему было угодно посадить территорию Чечни на бездонных бочках с нефтью, то ему все дозволено? Шалить изволите, уважаемый… Свобода свободой, но без бандитизма. Мало что я обещал… Не все мои обещания можно принимать за чистую монету… Миллиарды рублей по поддельным “АВИЗО” утащил из России? Утащил. Бандитизм процветает? Процветает. Дай одной Чечне независимость, завтра в очередь другие станут. Прямо с утра с прошениями в ходоки запишутся. Нет! Мы так не договаривались. Не все так просто, как кажется пусть даже с самого высокого государственного кресла. Почему-то самая демократическая Британия очень даже не спешит предоставить независимость части Ирландии? Да и других примеров можно привести уйму. Ладно, пошумим немножко, повоюем, а через пару недель все утрясется. И Грачев, и другие из приближенных в один голос заверили, что больше чем на две недели этот “культ¬поход” не затянется. Опять же, истинных чеченцев в Чечне меньше остальных. Тем более, когда у руля государства одни бандиты”.
Вполне возможно, что именно такие мысли будоражили ум президента Росси в ту историческую ночь, когда он решился подписать приказ о введении войск в Чечню.
Действительно, Павел Грачев чуть ли не детьми клялся, что весь поход в Чечню займет не больше двух недель. Министра обороны поддержали в этом и Барсуков, и Олег Сысковец, и другие из тех же приближенных к президенту. Паша-“мерседес”, как его окрестили в СМИ, опираясь на гулявшую в оборонных кулуарах кличку, явно забыл, что еще в мае 1992 года тогдашний министр обороны издал директиву о передаче 50% военной техники и вооружения, принадлежащих российским войскам, дислоцированным в Чечне, генералу Дудаеву. За так или за… в этом деле история свою точку еще не поставила. И вряд ли скоро поставит. А уже в июне 1992 года войска России покинули территорию Чечни практически без оружия. И оружия в Чечне осталось предостаточно. По мобилизационным планам СССР на все возможные формирования с учетом приписного состава.
В расположениях войск в Чечне тогда творился настоящий хаос. На территорию любой воинской части можно было хоть на тракторе въехать, хоть на танке, хоть на бронированном “мерседесе”. И это наблюдалось не только в Чечне. Во времена первых лет самостийности такое творилось почти во всех армиях новоиспеченных государств. В мутной воде беззакония грабежом занимались не только гражданские чиновники. Военные в лампасах и не только от них не отставали. Причем вынести и вывезти из частей в те времена можно было все, что душе угодно. Особенно при расформировании частей, когда основная часть офицерского состава переводилась в Россию. Никому никакого дела не было до организации обучения войск ведению боевых действий. Все было поставлено на “мать его так”. Нет военной доктрины, нет и направления обучения. Зачем учить воевать, если противник, пусть даже мнимый, и не просматривается. Всемирная дружба и любовь между народами…
А посему из этого военизированного “культпохода” получилось то, что впоследствии и получилось. Мало того, отголоски того гембеля Россия до сих пор несет на своих плечах. И вряд ли скоро его сбросит.
В эту ночь, как и тысяча, а может и миллионы русских людей, не спал еще один человек. Но если в Москве это была не совсем глубокая ночь, то здесь, в Приленске, было уже далеко за полночь.
В своем кабинете местного отдела ФСБ, чуть ли не до одури накурившись, поочередно занимая то стул за рабочим столом, то один из трех имевшихся во всем отделе диванов, очень даже агрессивно бодрствовал майор ФСБ Катушев Григорий Максимович.
Внесем небольшую ясность, первый диван, причем почти что новый, находился в кабинете полковника, начальника отдела, а второй, еще более старый, чем у Катушева, находился в комнате, где постоянно бодрствовала очередная оперативная группа из подразделения наружного наблюдения. В силу естественных причин эта часть мебельного гарнитура жилой комнаты вполне могла претендовать на музейную реликвию.

«Варфоломеевская ночь» первой чеченской.
...Водитель “Паджеро”, чтобы добраться до места встречи, и не собирался садиться в такси или в общественный транспорт. И не потому, что боялся, хотя периодически и проверялся. Нет. Сколько раз он приезжал в этот город, он всегда старался пройтись пешочком по его старинным, узким, в основном покрытым булыжником улицам. Но, что самое интересное, из всех городов Украины, в которых он побывал за последние пять лет, а за это время Украину он исколесил вдоль и поперек, в этот город его тянуло больше всех. Когда он проходил пешочком по улицам этого областного центра, у него сердце чуть не выпрыгивало из груди, а душа буквально пела и в прямом, и в переносном смысле.
Вот и сегодня, как только он добрался до центра, больше смахивающего на пешеходную зону Вены — недавно он видел что-то такое в какой-то популярной телевизионной передаче, ноги отказались дальше двигаться. Во всем теле появилась какая-то слабость. В течение нескольких секунд он не мог даже сдвинуться с места. Такое впечатление, будто ноги, обутые в шикарную “саламандру”, сквозь кожу подошвы мгновенно вросли в асфальт. Нет! Даже не в асфальт. Сквозь многослойное нагромождение утрамбованного песка, щебня и асфальта — вросли прямо в землю.
— И что бы все это значило? — в который раз задал он себе этот вопрос.
Почему-то всякий раз именно в этом месте с его организмом начинались какие-то проблемы. Сколько ни приезжал в этот города, именно в этом месте его сердце начинало в груди грохотать, как молот, забивающий сваи. Собравшись с силами, он шагнул с проезжей части в зеленую зону. Исключительно в целях разъяснения: дорожное полотно в этом квартале разделялось на проезжие части одностороннего движения приличным, вытянутым в длину зеленым оазисом. Под разлапистыми каштанами по обе стороны прохода на одинаковом удалении друг от друга размещались скамейки. Выбрав свободную, тихо опустился на разноцветные деревянные рейки. Когда наступал такой момент, как сегодня, он всегда пережидал его на этих скамейках.
По обе стороны проезжей части дорог, стояли старинные трех- и пятиэтажные дома. Фасады некоторых из них были украшены резными барельефами исторических человеческих лиц или животных. До оперного театра, у парапета которого со стороны входа и была назначена сегодняшняя встреча, было рукой подать. А до встречи с Батоном, которую ему назначила сама Орлова, времени было хоть отбавляй. Целых четыре с половиной часа.
Ритм сердца потихоньку входил в норму. Хотя до полного восстановления работы организма было еще далеко. Это водитель “Паджеро” знал, как отче наш. Еще бы…
Познакомился он с ней около двух лет тому. Вообще-то, сначала познакомился он не с Орловой, которую впоследствии про себя величал не иначе, как Графиня… А было это в конце 199… года. “Да! Смотри, как быстро время летит. В аккурат, спустя три года после моего возвращения из того дурацкого грачевского “культпохода”. А может, чуть больше или меньше?.. Из Чечни я вырвался к концу января 1995-го. Потом лагерь беженцев в Ингушетии, и только к маю 1995-го удалось вернуться в Приленск. А потом три года безуспешных путешествий по большим и малым губерниям России. И не только губерниям, по вновь испеченным княжествам тоже. Да еще и как? Инкогнито… Как в захудалом детективе. В своем государстве приходилось изображать шизанутого разведчика. Только пароля и не хватало. Типа: “У вас продается славянский шкаф? Шкаф продан, имеется никелированная кровать с тумбочкой”, естественно, для ребенка, — вспоминая кадры из популярного некогда фильма, улыбнулся Валентин. Да и с кем пароль устанавливать? С тетей Глафирой? Бабушки и дедушки, которых я знал, давно умерли. Мои приемные родители были у них единственными детьми, да и тетя Глафира, единственная из всех близких мне людей, и та меня не дождалась. За месяц до моего возвращения ушла в мир иной. Вот кого-кого, а тетю Глафиру действительно жалко. И чего это она вдруг так рано преставилась? А может?.. — эта мысль только сегодня почему-то прорвалась из глубины всяких там извилин. — Может, в ее смерти тоже замешаны все те же великие потрошители от ФСБ? А почему те? Вряд ли в этом деле замешано все районное отделение ФСБ. Один какой-то оперок не без ведома, конечно, кого-нибудь из вышестоящих начальничков — еще куда ни шло. А чтобы все отделение — такого не может быть. Времена нынче другие. А при чем здесь времена? В наши дни это особенно актуально. Все материальные ценности перевернуты с ног на голову. Нынче главная человеческая ценность — бабки. И причем совсем не российские… А я что ли не такой…? — выныривая из далеких воспоминаний и переносясь в последние годы своей совсем не трудовой, скажем так, деятельности, стеганул себя Валентин. — Считай, два года за бабки на какого-то говняного ирода с его ненасытной дочерью Графиней пашу. Скольких детей помог за бугор отправить… Но я же за детишек беспокоюсь. Чего это они будут прозябать в этом государстве, которое о них не заботится? Тем более, что родители и те от них отказались. В этом дурдоме если и не помрут от нищеты, то в бандитов точно превратятся. А что, посадят их такие же, как и они, только старше их на несколько лет, на иглу, и готовое пополнение в криминальном мире. Что здесь, в Украине, что там, в России, у таких детей один путь… Нет, моя миссия вполне приемлемая. Почти что как у Матери Терезы. Что-то ты, дорогой, за по¬следнее время частенько стал себя взбадривать, — сам себе задал вопрос Валентин. — К чему бы это? А все-таки нет! — снова уплывая в тот, 1994 год, возразил самому себе водитель “Паджеро”. — Действительно, сбрасывать со счетов вариант насильственной смерти тети Глафиры ни в коем случае нельзя. Особенно после того, как меня так быстро упрятали в “двухгодичники”. Явно с тонкими намеками на толстые обстоятельства. Рассчитывали, что в Чечне меня грохнут, и все концы в воду. А тетю Глафиру, земля ей пухом, своими вопросами о заныканных батей камушках в гроб вогнали. Жалко старушку. Да и какая она старушка? Ей жить да жить еще. И семидесяти не было… А все же молодец, тетя Глафира. Так ничего и не сказала про заброшенную заимку. А батя-то какой? Еще когда предвидел такой исход… Благодаря письму вспомнил я и о той заимке, и о тех словах отца больше чем пятилетней давности. Он ведь еще тогда, когда первым секретарем райкома партии был, уже чувствовал надвигающиеся перемены. А если бы я из той мясорубки не выбрался? — его аж передернуло от такой мысли. И тут же в памяти до мелочей восстановился тот январский день, когда несколько уцелевших после новогодней “Варфоломеевской ночи” и которого по счету неудачного штурма железнодорожного вокзала экипажи БМП, поняв, что брошены на произвол судьбы, вырвавшись из окружения, с горем пополам добрались до бывшей интуристовской гостиницы. Память, как будто кадры страшной кинохроники, продолжала все глубже и глубже втягивать его в воспоминания тех лет. Вот она уже добралась до того момента, когда он и механик-водитель Василий, двое уцелевших бойцов из всего взвода, попытались вырваться на БМП из центра Грозного. (Здесь и далее в основу материала о первой чеченской войне вошли данные, опубликованные в независимой газете “ЮГ”, спецвыпуск за 1995 год. “Чечня. Как это было”.) Еще там, на подступах к вокзалу, он просил у ротного подмоги, но тот, матерясь на чем свет стоит, ответил, что подмоги не будет. Единственное, чем он успел им помочь, так это отдал приказ пробираться в район горбольницы. Будто там, в районе горбольницы воюет волгоградский полк. Вместе, мол, и выберетесь. Приказ этот был, правда, устным. И в случае чего, никто не смог бы его подтвердить, а тем более доказать. Это прекрасно понимал лейтенант Воротников. Только до горбольницы они тогда так и не добрались. Во-первых, после интуристовской гостиницы заблудились. А во-вторых, на одной из улиц за мостом через Сунжу их “бээмпэшку” благополучно подожгли из “мухи”. Из горящей машины они успели выбраться вовремя. И даже нисколько страшно не было. Страшно было в самом начале боевых действий. Когда в оптику приборов были видны горящие факелы танков и БМП. Когда из первых подбитых машин выскакивали горящие, явно орущие до изнеможения, пока еще живые существа восемнадцатилетних парней своего и соседнего взводов и тут же падали, прошитые пулями боевиков. Потом появилась одна злость. Злость на дудаевских боевиков, злость на своих полководцев, понимающих в тактике ведения войны ровно столько, сколько нужно, чтобы отдать приказ. И ничего не смыслящих, да и не знающих, как этот приказ можно выполнить. И вообще, возможно ли его выполнить?
Память как будто издевалась над ним, выдергивая из глубоких извилин все новые и новые кадры тех дней. Причем кадры не черно-белые, а самые настоящие цветные. Причем в таких тонах и красках, что до сумасшествия было рукой подать.
За неделю они вдвоем с механиком-водителем прошли всего несколько кварталов Грозного. Но это были кварталы города, изувеченные бомбами “Сушек”, изрешеченные пулями, осколками, снарядами пушек и системой “Град”, а может, даже и “Ураган”. Кварталы, которые в архитектурном величии остались только в макетах архивов строительно-проектных институтов. Кварталы, в которых в живых остались только брошенные кошки да собаки. И те зарылись в глубину битого кирпича, бетона и железа. А из жителей в живых, наверно, остались только те, кто успел вовремя накивать пятами из этих районов. А как они пробирались по этим кварталам… Часами, прячась и прислушиваясь к окружающим звукам, боясь каждого шороха, каждого стука. Готовые в любое время открыть огонь на поражение. И неважно, в кого… Будет это свой или чужой. Действительно, разбираться в таких случаях — себе дороже. Ибо очень даже может обернуться тяжелыми, если не безвозвратными последствиями. Но так им только казалось. Они не были профессиональными убийцами. Они были простыми смертными, хотя и православными. Мало того, вполне нормальными русскими парнями. А стрелять в живое существо, тем более в человека, пусть даже и врага, с нормальной психикой практически невозможно. Тем более без всякого здрастье-досвидания…
Видимо, на этом и сгорел механик-водитель. Прозвучавший, как звонкий хлопок, выстрел навсегда успокоил девятнадцатилетнего паренька из русской глубинки.
Теперь уже перед глазами появилась расстрелянная из “мухи” снайперша, застрелившая его механика-водителя Васька, и снова, как в шахматном порядке, факелы танков и БМП, сожженные, изувеченные, разбросанные как попало и в каком попало положении, трупы молодых русских парней. Потом возник образ майора.
Больше двух недель выбирались они из Чечни. Во-первых, майор был ранен, и ранение его оказалось совсем не пустячное. Нога с каждым днем становилась все толще и толще. Майор даже с палочкой передвигался с трудом. Приходилось часто и с каждым днем все увеличивая и увеличивая делать перекуры. Во-вторых, назвать их путешествие увеселительным было бы, по крайней мере, свинством. Они все время находились под допингом неожиданной встречи с дудаевскими боевиками. А это очень даже действует на нервную систему. И, в-третьих, любые встречи с гражданскими жителями Чечни, пусть такими же, как и они, русскими, претендующими на статус с новым идиотским названием “беженцы”, для них были больше чем нежелательны. Несколько раз приходилось вступать и в огневое соприкосновение с противоборствующей стороной. Хотя Валентин ни в коем случае не мог настаивать на том, что перестрелка велась именно с боевиками. Вполне возможно, что их обстреливали свои. Однажды даже из миномета четыре раза бабахнули по ним. Наверно, просто так, от дури и лишней литры выпитой. Хотя вполне возможно, что и боевики саданули, а потом и обстреляли из стволов. У тех тоже минометов навалом было. А однажды, когда они в дневное время попались на глаза гражданским лицам — за все время выхода из Чечни и Валентин, и майор старались передвигаться только в ночное время — то услышали, как женщины крикнули: “Прячьтесь! Это не федеральные солдатики идут! Это контрактники!” “Крепко, значит, контрактники наши их достали. И то, правда, не пацаны ведь. Вдобавок, те воюют за бабки, а не за бумажные благодарнос¬ти от Верховного”, — тут же съехидничал тогда майор. “Да! Толковый был майор, хоть и грехов на нем прилично. Тоже, наверно, не одну душеньку на тот свет спровадил. Если по “Белому дому” из танковой пушки палил, значит, был за ним грешок. Да и потом, в Чечне, не по полигонным мишеням стрелял. Нет! Так можно до чего угодно додуматься. Можно подумать, что я из своего “калаша” конфеты разбрасывал. Тоже мне, судья нашелся. Главный суд, дорогой, не здесь будет, не на земле. Главный суд там, на небесах будет вершиться. Но мыслил майор совсем даже не майорскими категориями. Ишь, как все толково расставил. И правильно сделал, что надоумил подаваться к ингушам. Все вышло, как он и предвидел. А вот сам так и не дошел. Говорил я ему: давайте с вашей ногой к первому толковому врачу обратимся. Как чувствовал, что плохо дело кончится. Не послушался. А может, и боялся? А что? Вполне возможно. Любой врач тут же донес бы по инстанции. Или дудаевским боевикам, или нашим федералам. А там разговор короткий. С поля боя смылся? Смылся. Значит, по закону военного времени подлежишь суду военного трибунала. И опять те же яйца, только вид сбоку. Небо в крупную клетку гарантировано. Он как чувствовал, что живым оттуда не выберется. Может, поэтому и к врачам обращаться не захотел? Молча своего часа дожидался. Сколько мы тогда до Терека не дотопали? Километров десять, а может, и чуть больше. Совсем малость оставалось. Последний день в лесу прятались. Даже не стонал перед смертью. Свои два часа откараулил, пока я спал, а потом как заснул, так и не проснулся. В том лесу я его и схоронил. Главное, документов у него при себе никаких не было. Может, и фамилию сказал мне выдуманную. Да и не только фамилию…Черт! Хоть и не близкий мне человек, а все-таки жалко. Не так, конечно, как Васька… Васек настоящий подчиненный был. Последний из моего взвода. Ох, Паша, Паша!.. Черт бы унес и тебя, и весь твой гонор, как в этих краях говорят, и всех твоих великих полководцев вместе взятых. Разве только мой взвод погиб? Скольких ребят положили ни за понюх табачку. А чего добились? Правильно здесь, на Украине, говорят: “Начальство дерется, а у хохлов чубы трещат”. Только там не чубы трещали… Там даже с мертвых скальпы снимали. Воевали, воевали, а потом перемирие сделали. И надолго?.. До второй Чеченской… Нет! Что не скажи, правильно тот майор говорил, что в том “культпоходе” большие бабки крутятся. Он-то явно больше моего в курсе дела был… Как-никак в кадрах вертелся. А я же ведь было чуть его не пристрелил, когда первый раз увидел…” — Валентин снова как наяву вспомнил тот день, когда они познакомились с майором.
И снова кадры, теперь уже развалины этажного дома и странный шепот, пробивающийся откуда-то снизу, будто из какой-то захламленной пропасти. Пробежавший по телу озноб снова окунул его в те минуты, когда он познакомился с майором, кадровиком их бригады. Во всяком случае, так впоследствии представилась появившаяся из-под развалин страшилка.
— Лейтенант! А лейтенант! — услышал Валентин тогда настойчивый шепот, идущий откуда-то снизу из-под завалов бывшего этажного дома.
Весь прилегающий к небольшой площади район был в развалинах. Кое-где развалины еще дымились. Но что могло сгореть, все уже сгорело. От нескольких, явно бывших некогда пятиэтажных, четко обозначавших площадь домов остались груды кирпича, бетона и железа. Да и просматривавшийся в глубине улиц частный сектор мало смахивал на обжитой. По всей видимости, через эту местность с ожесточенными боями пробивался к центру Грозного корпус под командованием генерала Рохлина. Но на сегодняшний день звуки боя отчетливо слышались где-то там, впереди. Если представить себе карту и сориентировать ее на местности, то, четко слышавшаяся как пулеметная, так и орудийная стрельба, велась где-то юго-восточнее Грозного, в направлении Аргуна. А если честно, то в том дурдоме вряд ли кто мог точно определить, какие боевые подразделения, под чьим командованием, какими населенными пунктами, улицами, огородами или задворками продвигаются в глубь территории Чечни. Выбивая боевиков из района вокзала, дворца Дудаева, проливая свою кровь на площади с прекрасным названием “Минутка”, откатываясь на окраины, чтобы через какое-то время, выполняя чью-то пьяную прихоть, снова и снова без всяких разведданных и толкового прикрытия втягиваться в бессмысленную мясорубку.
При первых звуках, даже не звуках, а только-только появившемся подозрительном шорохе, Воротников мгновенно вскинул один из двух имевшихся у него стволов — десантный короткоствольный “калаш” с перебинтованными скотчем двумя магазинами. Вторым — в положении “за спину” стволом, правда, вниз, красовалась спецназовская снайперка с зачехленной оптикой.
Он только что спустившись с прилично пощипанной пулями и снарядами, но все же с уцелевшим остовом пятиэтажки, автоматически прижимаясь к остаткам стен зданий, добрался до этой груды железа, бетона, кирпича и домашнего теперь уже хлама. То здание было единственным вполне уцелевшим, хотя и с выбитыми оконными глазницами. Воротников остановился как вкопанный, готовый мгновенно открыть огонь на поражение. Но открывать огонь в таком положении может только трус или полный идиот. Нормальный мужик, тем более русский, тот, который провел в боевой обстановке почти… месяц, откроет огонь только тогда, когда увидит перед собой цель.
— Лейтенант! А лейтенант! Ствол-то убери! Да не бойся ты, душа твоя вон, свой я. Да убери ты ствол, наконец! Не дай Бог с перепугу пулять начнешь, вмиг из моего бюста дуршлаг сделаешь, — выбираясь по пояс из-под разбитых ступенек, ведущих в подвал, прошептал старик в рваной одежке.
Услышав шепот, Валентин первым делом увидел не старика, а его руку с огромным, как ему сразу показалось, пистолетом в руках. Причем держал он его очень даже профессионально. Такую мелочь Воротников определил чисто автоматически. Прежде чем понять, лейтенант это обстоятельство, скорее всего, почувствовал инстинктом. Ладонь правой руки, сжимавшей рукоятку “Стечкина”, способного вести непрерывный огонь, поддерживалась левой, а сам ствол смотрел на лейтенанта снизу вверх. Причем своим черным бездонным зрачком довольно точно упирался ему прямо в самое солнечное сплетение.
— Ты откуда такой выискался? Вооружен и особо опасен, ха-ха-ха. О! Да ты весь дрожишь и белый как мел. В “ригу” не тянет? Вроде и не пьяный… Заболел, что ли? Ты сильно-то не высовывайся. В здании на той стороне площади работает снайпер. Меня вот зацепила. А недавно я опять слышал оттуда выстрел. Опять кого-то подстрелила, сучка.
— Больше стрелять не будет.
— Хотелось бы верить. Считаешь, что выстрел из “мухи” по снайперу достиг цели? — вспоминая звук разрыва гранаты в той стороне через какое-то время после выстрела снайперки, ответил человек со “Стечкиным”, очень странно вытягивая правую ногу из-под завала.
— А ты кто будешь, дед? И откуда такая уверенность, что работала баба, а не мужик?
При виде вооруженного пусть даже и деда, принцип самосохранения выдал в кровь Валентина такой заряд адреналина, что вмомент вывел его после свершившегося самосуда над снайпером, ухлопавшим механика-водителя его “бээмпэшки”, из состояния, близкого к полной прострации.
— Я такой же дед, лейтенант, как ты младенец. Неужели действительно похож на старика?
— Нет! На пионервожатого из Артека…— на всякий случай Валентин дернул автомат пистолетной ручкой стволом в сторону вылезшего из завала.
Его опасения имели под собой реальную почву. Вылезший из-под разбитых ступенек представлял собой чудище не чудище, а страшилку точно. Одет он был в рваные брюки защитного цвета и выглядывающий из-под утепленной такого же защитного цвета куртки свитер. Обут он был в стоптанные кроссовки.
— Тихо ты, тихо. Чего дергаешься, как вошь на гребешке? Со стволом осторожно-то… А вы, молодой человек, все же хамить изволите. Ты на себя посмотри. Заросший весь, грязный, больше похож на чеченца, чем на русского. Тебя же запросто свои могут в расход пустить. Даже не посмотрят на твой чистейший русский. Да не смотри ты на меня так! Между прочим, перед тобой настоящий майор Вооруженных Сил России, черт бы унес и эти силы, и того, кто ими на сегодня руководит.
— Что-то я не припоминаю, чтобы нас кто-то представлял друг другу. Интересно бы знать, откуда ты, дед, знаешь, что я лейтенант?
— Дурачок ты, “литер”, хоть и смотришься со стороны со своими пукалками довольно серьезно. В смысле, пукалки твои серьезные. Если бы я хотел, то мог ухлопать тебя сразу, как только ты нарисовался возле моего пристанища. Тем более в таком состоянии. Убери-ка ты на всякий случай “калаш” от греха подальше и рассказывай, как ты здесь очутился. В этом районе уже сутки сплошной стрельбы нет. Или эти дудаевцы всех наших положили, или наши их из города вытеснили. В таком случае, неизвестно, что здесь делает эта “утка” в белых колготках? Явно в свободном поиске за бабки промышляет. Кстати, у тебя пожрать ничего нет? У меня больше суток корки хлеба во рту не было. И пить охота, ужас…
— У моего друга, в вещевом мешке… По-моему, там тушенка еще осталась и сухари от сухпая. Две фляги еще в мешке. Только это там, за площадью, в развалинах.
— Так вас, значит, двое? Я мог бы и сам догадаться. Из этого пекла в одиночку выбраться невозможно. Или свои ухлопают, душа твоя вон, или дудаевцы, прилично поиздевавшись, отрежут все, что отрезается, включая и кумпол.
— Было двое. Теперь один. Эта сука друга моего, Васька, убила. Прямо в лоб. Не голова — одно месиво. На руках моих и отошел. Но и я с ней сполна рассчитался. И за друга, и за остальных наших ребят.
— Так это ты ее пару минут тому гранатой приголубил? Слыхал я этот салют. Еще подумал: молодец, мол, кто-то из наших. Если и не кокнул, то хоть из гнезда прогнал. Явно она же и меня достала два дня тому. В ногу, правда, навылет. Они же, сучки белобрысые, прибалтки долбаные, все по коленным чашечкам наших ребят ухитряются палить. Как будто издеваются. После такого выстрела если и не безногим остаешься, то инвалидом — точно. У меня у самого такая мысля была. Хотел, чтобы рана немного зажила, а потом выследить ее и замочить. Так ты точно ее пришил, душа твоя вон?
— Точнее не бывает. Я как отошел немного, понял, что друга уже не вернуть, схватил “муху” и кошкой по завалам прямо к тому дому пробрался. Еле поднялся по разбитым ступенькам на пятый этаж. На балконе, сука, прописалась. Не ожидала меня увидеть. Мы с Васьком друг за другом пробирались. Я как услышал выстрел, сразу кулем в развалины скатился. Шепчу: Васек! Васек! А он молчит. Через какое-то время подполз к нему, а у него и головы-то целой нет. Хоть и насмотрелся я за это время на убитых, но тут чуть не вырвало… Эта белобрысая сука сидела в том гнезде и клацала наших парней, как мух. Явно, прибалтка, вдобавок из мастеров или КМСов бывшего СССР по биатлону или пулевой стрельбе. Окликнул. Обернулась, увидела меня и испугалась. А меня такая злость взяла, выстрелил из “мухи” прямо ей в грудь. Одни куски от нее стались. Никогда не забуду. И что самое главное, даже успокоился и тошнота пропала. Так вы что, серьезно, майор?
— Майор, майор… Я из отдела кадров 133-й бригады. Твоя фамилия случайно не Воротников? Вот видишь, — приняв утвердительный кивок головы лейтенанта, ответил майор. — А вот как звать — убей, не помню. После той Варфоломеевской новогодней ночи, что-то с памятью моей стало. Я твое личное дело читал. Ты ведь из “двухгодичников”? Так как ты, говоришь, тебя звать?
— Я еще ничего не говорю, а зовут меня Валентином.
— Точно. Теперь вспомнил. Валентин Анатольевич, верно?
— Верно. Дорого бы я дал, чтобы хоть одним глазом глянуть в это дело.
— Ничего там интересного нет. Я почему тебя запомнил, предок у тебя видный. Опять же, место жительства у тебя очень располагающее к запоминанию. Такие запасы алмазов не везде имеются. Как только ты появился в бригаде, сразу захотелось с таким человеком познакомиться. Да все как-то время не мог выбрать. А тут и Паша подсуетился со своей “прогулкой” на Кавказ… Не до того было.
Майор слегка лукавил. Дотошно изучать личные дела “двухгодичников”, тем более взводных офицеров, у него не было ни малейшего желания. Да это и не его работа. Этим занимаются начальники, в обязанности которых входит изучение как прошлого, так и настоящего своих подчиненных. А в личное дело Воротникова майор заглянул исключительно из любопытства. Причем совсем не из любопытства к персоне, на которую было заведено личное дело. До того момента о Воротникове он ни духом ни слухом. Его любопытство проявилось только после того, как старший оперуполномоченный особого отдела 133 Перекопской бригады, зайдя в отдел кадров еще там, на зимних, как говорят, квартирах, когда бригада доукомплектовывалась как офицерским, так рядовым и сержантским составом, срочно потребовал личное дело лейтенанта Воротникова. Тут же, бегло пролистав его, остановился и очень внимательно, чуть ли не до запятой изучил допуск, выданный на Воротникова компетентными органами по месту жительству. Расписавшись в карточке-заменителе, майор с артиллерийскими эмблемами, не говоря ни слова, забрал личное дело с собой. Майор-кадровик до недавнего времени был настоящим командиром танкового батальона. Но по причине злоупотребления спиртными напитками отнюдь не на семейной или бытовой почве (это у него началось через какое-то время после непосредственного участия в расстреле “Белого дома”) чуть не попал в список на исключение из офицерского корпуса ВС России. Спасла его только награда, орден “Мужества”, врученный хоть и скромно, в присутствии только таких, как он, президентом России несколько позже известных событий. Откуда-то, чуть ли не из самого поднебесья поступила команда перевести майора на другую должность, которая не напоминала бы ему преж¬нюю службу. И такое место очень по-быстрому нашлось. В аккурат к этому времени появилась вакансия в отделе кадров 133-й бригады. Уже тогда, в начале октября, в воздухе над бригадой очень отчетливо стало попахивать газировкой. Не той, конечно, что продается в бутылках. Все, кто был умный, в смысле, ушлый и при бабках или при очень толковых знакомых, что в конечном итоге почти одно и то же, постарались из этой бригады накивать пятками. Оно и козе понятно. Кому охота по собственному желанию, вдобавок еще при жизни, своим бюстом шагнуть на пьедестал. Пусть даже и со Звездой Героя на груди. Именно в это время бригаду наводнили представители особого отдела как объединения, так и округа. Вот они как раз и интересовались личными делами многих офицеров, как уже переведенных в другие части (сбор данных в собеседовании с бывшими сослуживцами), так и ожидавших этого с нетерпением. Майор был не из любопытных, но действия опера-особиста в отношении молодого “двухгодичника” его очень заинтересовали. И по возвращении личного дела, майор очень дотошно, причем в несколько этапов и постранично вчитывался в личное дело Воротникова. Из всего прочитанного для себя он выяснил только две вещи. Во-первых, лейтенант не из простой семьи. Вдобавок ко всему, поразмышляв в одну из ночей над имеющимися в деле данными о месте жительства, присовокупив туда же бывшее и последнее место работы отца лейтенанта, майор пришел к очень интересным заключениям, что вся эта кутерьма, душа из нее вон, явно базируется на камушках. А, во-вторых, если к молодому лейтенанту возник усиленный интерес у представителей такой мощной структуры, значит, дело тут не очень чистое, скажем так. И призвали лейтенанта на два года не просто так, а с вполне определенной целью. Тем более накануне предстоящего “культпохода”. Мало того, внимательно изучая выданный лейтенанту органами ФСБ допуск для работы с секретными документами, майор обнаружил несколько подозрительных численно-буквенных знаков, никак не вписывающихся в заполненное предложение. Не надо быть большим специалистом, чтобы понять, что это явно какое-то шифрованное послание для своих представителей на местах. После таких рассуждений ему еще больше захотелось, естественно, неофициально, встретиться с лейтенантом. Чем черт не шутит, а вдруг пригодится. Но начавшиеся вскоре события, связанные с официальной подготовкой к походу на Грозный, не предоставили ему такой возможности. И вот сегодня…
— Это у меня батя по алмазам специалист. Да и какой там специалист. С партийной работы перевели руководителем разработки. Вот и весь интерес. Только погиб он прошлым летом. Автокатастрофа. Хотя после кое-каких размышлений, да плюс ваш интерес к моей персоне — насчет автокатастрофы сомнения у меня появились. Слишком уж быстро после смерти родителей припахали меня. С чего бы это я так срочно нашим доблестным силам понадобился? Своих, что ли мало?
— Может, ты и прав, лейтенант. А меня Сергеем звать. Масленкин моя фамилия. Вот и познакомились. Нет, это же надо, — ухмыльнулся майор, — в таком месте и в такой обстановке знакомлюсь со своим подопечным. Так что будем делать, лейтенант? Сходишь за мешком или как?
— А дальше что?
— А черт его маму знает, что дальше… Выбираться надо из этой мясорубки, я так понимаю… Или у тебя на этот счет есть другие предложения?
— А как и куда?
— Вестимо куда, в Россию, домой… Добраться бы только живыми… Вдвоем веселее, конечно. Если нас с тобой, Валентин, какая-нибудь другая “утка” не вычислит. А может, ты намерен своих догонять и дальше продолжать этот “культпоход”? Если кто и остался из бригады живой, так это единицы.
— Надо бы Васька по-христиански похоронить. Место запомнить и родителям передать. Толковый механик-водитель был. “Бээмпэшку” чувствовал, как свою душу.
Пробираясь гуськом и соблюдая все меры предосторожности, находясь в постоянной готовности открыть огонь на поражение, майор и лейтенант вернулись к месту гибели механика-водителя.
— Ты смотри, лейтенант, подозрительно все притихло что-то? Самое интересное, ни боевиков, ни представителей доблестных федеральных Вооруженных Сил нашего “великого” полководца Паши Грача не видно. Как будто все испарились куда-то. А местные-то жители куда подевались? Поди, артиллерия всех и похоронила под завалами своего же жилья. Нет! Не должно быть так, — с трудом предав земле в каком-то дворе, среди развалин бывшего частного жилья все, что осталось от молодого девятнадцатилетнего парня, сам себе возразил майор. — По христианскому обычаю, лейтенант, не мешало бы и на грудь принять за упокой раба Божьего Василия. Только у нас с тобой, дорогой, запасов никаких нет, как я понимаю. Или я ошибаюсь? Ты поройся в мешке-то. Мешок твой или механика-водителя?
— Думаешь, майор, я знаю? Когда нас недалеко от горбольницы подожгли, Васек успел горящую, как факел, “бээмпэшку” загнать в какой-то двор. Потом оказалось, что это двор бывшего автосервиса. Вот там мы и дали деру от нее подальше, пока боезапас не взорвался. К тому моменту в живых нас было только двое. Васек, земля ему пухом, и прихватил с “бээмпэшки” этот мешок. Потом, по пути сюда, добавил туда несколько найденных гранат с запалами, да россыпью патроны к “калашу”. В одной фляге точно вода. А вот во второй, может, и не вода…
— Документы его я заберу, а адрес ты запомни, на всякий случай. Кто из нас двоих выберется из этой мясорубки, должен родителям его сообщить. Да! Многим родителям такие вести придется сообщать после этого Пашиного “культпохода”. Скольких ребят загубил? — вторым заходом приняв на грудь за упокой преставившегося Василия из второй фляги (действительно, в ней оказался настоящий спирт), озвучил самостоятельно принятое решение майор. — Понимаешь, лейтенант, — храбро нацепив на штык-нож смесь сала и мяса из раскроенной банки тушенки, продолжил майор. — Когда я на “консерве” ошивался, то слышал от эмвэдэшников, причем от довольно солидных по званию, что решение о новогоднем штурме Грозного, закончившееся полным провалом и гибелью стольких ни в чем неповинных ребят, было принято в Моздоке в присутствии Олежки Сысковца, Барсукова и других, во время празднования дня рождения Павла Грачева. Видимо, кое-кто решил преподнести Паше ценнейший подарок, сучьи потрохи.
— Нет у него родителей. Детдомовский он. А как же вы оказались здесь? Опять же, ранение у вас… Неужели и офицерам управления бригады пришлось вступить в бой? — после примитивных похорон своего друга, с явной издевкой спросил Валентин.
Ему теперь было уже все равно. Как говорится, что в лоб что по лбу. Все равно больно. И этого майора, пусть даже и из числа старших офицеров управления бригады, в рваной одежке и стоптанных кроссовках он не боялся. Да и вообще, человека, пережившего такие передряги, игравшего со смертью, как с неваляшкой, вряд ли можно было чем-нибудь испугать. Тем более такой мелочью, как армейская обьязаловка чинопочитания.
— Исключительно по приговору ГШ и на его основании подписанной в ГУКе (Главное Управление кадров МО России) бумажки. Хотя именно в этом месте я оказался по причине контузии, лейтенант. В ту новогоднюю Варфоломеевскую ночь, когда наши батальоны брали вокзал, меня и контузило. Что было потом, когда в течение последующих суток мы были буквально растерзаны и расстреляны дудаевскими боевиками и остатки нашей 133-й мотострелковой бригады, вырвавшись из пекла, сосредоточились в палатках, недалеко от аэродрома, я уже почти не помню.
— Я там тоже был, только не в палатках. Мы в броне сидели. Это недалеко от бывшей интуристовской гостиницы, да?
— Точно. Только в той гостинице военный госпиталь, окруженный броней и радиорелейками штаба армейского корпуса, развернулся. Значит, ты тоже там был?
— Ага. Мы когда к вокзалу пробились, там стоял кромешный ад. “Бээмпэшки” и танки горели, как факелы.
— Наши штабные баяли, что на пути к вокзалу дудаевцы в упор расстреляли 17 БМП. Один полковник, капитан и около 20 солдат, оставшихся в живых, сдались в плен. Связисты рассказывали, что Рохлин, узнавший эту новость, грозился всех под вышку подвести. По закону военного времени, без суда и следствия в расход пустить. Им бы, полководцам, следовать боевому уставу, кровью написанному. Почему не создавались штурмовые отряды? Почему не брали город по частям? Почему танки и “бээмпэшки” шли без прикрытия, а пехота — в десантных отсеках БМП? Чеченцы дураки, что ли? Они же в нашей армии службу проходили и прекрасно знают, где у БМП запасные баки. Вот и лупят из гранатометов по дверкам десантных отделений с дополнительными баками. Хоть бы на худой конец фильмы смотрели. Во время войны маршал Рыбалко свои танки в город под угрозой расстрела отказывался вводить. Города пехота должна брать, а не броня на “гусках”. Где же наши долбанные ГРУшники? Конечно, в тактическом звене от батальона до дивизии разведку желательно ножками вести. Так где же их своевременно добытые и доложенные данные? Или у наших представителей Главного разведывательного управления ножки, чай, не казенные? Даже разведка маршрутов выдвижения не велась… Не говоря уже о таком вопросе, как наличие у дудаевцев оружия. Когда понесли тяжелые потери, наши полководцы стали грешить на Семенова. Мол, это он, будучи Командующим ЗабВО (Забайкальский военный округ), продал дудаевцам оружие. Придурки. Семенов округом командовал до лета 1991 года, а мы воюем уже в 1995 году. Не стрелочников надо искать, а четкое взаимодействие боевых подразделений организовывать. Кто как хотел, тот так и прибывал в районы сосредоточения или на рубеж атаки, — в совокупности с суточным голоданием спирт давал о себе знать.
— А что вы хотите? Там же восемнадцатилетние пацаны, вдобавок не обстрелянные…
— Но пацанами этими кто-то ведь командовал? Во всяком случае, должен был… Понимаешь, лейтенант, за этот “культпоход” у меня создалось такое впечатление, что наши полководцы в академиях только в коридорах ошивались. И о такой науке, как история военного искусства, даже понятия не имеют. Или преподаватели у них были никудышные, или ученички дебильные. Но кто-то же за этот дебилизм должен ответить, как ты думаешь? Если учителя — в три шеи гнать таких надо с академиев. А если не учителя...?
— Ага! Ждите! Кабы не ответил… Я как вспомню те сутки после захвата железнодорожного вокзала, меня в дрожь бросает. За те сутки нас, оставшихся в живых после штурма вокзала, дудаевцы буквально растерзали. Наша рота выдвигалась к вокзалу колонной. Справа и слева колонну прикрывал пушечно-ракетный комплекс “Тунгуска”. Каждая держала под прицелом противоположную сторону улицы. А вот когда комбат решил забрать у нас вторую зенитную установку на усиление 1-го батальона, в БМП и приданные танки со всех сторон дудаевцы стали лупить из гранатометов. Между прочим, били профессионально и очень грамотно. За это решение я комбата до гробовой доски помнить буду. Половина нашей роты там осталась. Не дай Бог встретиться, изувечу, как жабу трусливую. С Госпитальной улицы мы кое-как вырвались, пошли влево, на второй мост через Сунжу. Там снова попали под гранатометы. Дудаевцы подбили два танка — передний и задний. Город не знаем, а карты 1:100000. И что я на ней увижу? Тем более в броне, согнутый в три погибели, да еще когда по тебе лупят со всех сторон. Вот и заблудились. Основная часть нашей бригады вокзал все же заняла, а вот десантников, контрактников-эмвэдэшиков, которые должны были идти во втором эшелоне, защищать от боевиков ослепленную огнем боевую технику, не было. А вы говорите, взаимодействие. Какое к черту взаимодействие. Когда нас у ж/д вокзала окружили и начали расстреливать, мы поняли, что брошены на произвол судьбы, что помощи ждать не от кого. Проси подмоги, — кричу я ротному по радиостанции. — Иначе мы все здесь копыта отбросим. И вы знаете, что мне ротный ответил?
— Что подмоги не будет. Что подмога или остановлена, или опаздывает с выдвижением…
— Точно так. Он ее, говорит, до меня уже слезно просил, криком кричал. Не будет помощи и все. От нашей бригады к аэродрому только одна рота выбралась. Мы как поняли, что ждать помощи не от кого, приняли решение пробиваться к своим. Убитых положили на броню, а сами вместе с ранеными забрались внутрь “бээмпэшек” и рванули от вокзала. Вот тогда, если бы не Васек, ни в жизнь мы не выбрались бы из того пекла. Иногда мне казалось, что смерти вообще не существует. В смысле, не существует для нас с Васьком. Вроде была-была, а потом исчезла. Ушла, как уходят в другой мир неожиданно родители, любимая… Не стало ее, пропала, как пропадают деньги или еще что очень и очень нужное. “Тунгуске” отстрелили антенну СОЦ (станция обнаружения целей), нам перебили гидропривод башни и пушки… В общем, как выбрались оттуда живыми, понятия не имею. Как в сказке…
— Считай, у меня такая же история. Между прочим, комбриг полковник Селиванов тоже там погиб. А вместе с ним почти и все наши офицеры управления. Когда в очередную атаку Селиванов приказал посадить на броню весь оставшийся офицерский корпус управления бригады, меня контузило. Дудаевцы жгли все подряд. Особенно, за КШМ (командно-штабная машина) гонялись. Меня от взрыва далеко из машины выбросило. Больше суток валялся в развалинах. Из 26 танков — сожжено 20, из 120 БМП — вышло только 18. Шесть “Тунгусок” как корова языком слизала. Вот такая, лейтенант, арифметика получилась. И какой идиот приказал их в город ввести? Этим РАКам (ракетно-артиллерийский комплекс) простор нужен. Они же на позициях стоять должны. Говоришь, антенну СОЦ отстрелили? Конечно, отстрелят. А чего не отстрелить, мишень прекрасная. А что “Тунгуска” без антенны? Обыкновенный велосипед. Пусть даже и бронированный, и вооружен… Слепая она без антенны. Как родившийся котенок, слепая. Лучше бы отстрелили хозяйство у того полководца, который их на улицы города приказал вывести, паразит. Я же еще и на “консерву” попал. А вот как, хоть убей, не помню. Там, на консервном заводе пункт управления Северной группировкой был, плюс база МВД, ФСК и “Альфа”. Эмвэдэшники рассказывали, чтобы выполнить приказ Паши-“мерседеса” и взять дворец Дудаева, Рохлин положил весь 255-й и 33-й мотострелковые Волгоградские полки, — вот такие, брат, дела, видимо, для убедительности своего возмущения майор покачал головой.
“У него действительно что-то с головой. Явно, про контузию не заливает. Тут же забывает, что минуту тому говорил”, — подумал Валентин, а вслух сказал:
— Такое впечатление, товарищ майор, что вы не из отдела кадров бригады, а, по крайней мере, из управления кадров армейского корпуса. Опять же, если вы такой умный, почему не подсказывали? Почему не настаивали на своих умозаключениях? Или вы, как и все, задним числом умны?
— Опять, лейтенант, хамить изволите? Да ладо, я вас прощаю. Вы же у нас сыночек бывшего партийного работника. И не смотри на меня своим испепеляющим взглядом. Чем больше мы будем друг на дружке злость изливать, тем меньше шансов у нас выжить, ты не находишь? Так ты спрашиваешь, откуда я такой умный выискался? Резонный вопрос, дорогой. Только я, милый мой, в кадрах бригады всего-то ничего. Я же боевой офицер. И до сентября девяносто четвертого в Кантемировской танковой дивизии служил. Я, между прочим, Академию бронетанковых войск закончил.
— Дивизия, которая учувствовала в расстреле “Белого дома”?
— А вы, молодой человек, прекрасно осведомлены, как я посмотрю. Чувствуется закалка…
— А что тут такого? С тех пор как меня на два года призвали, я столько обо всем этом наслышан… Истории одна другой страшнее…
— А я и не скрываю это. Между прочим, как раз я один из тех, кто, находясь в одном из танков, вел огонь по “Белому дому”. Мы выполняли приказ Верховного Главнокомандующего за номером четырнадцать два ноля. Даже орден получил…
— Вот-вот…
— Что, “вот-вот”? Молодой ты еще, чтобы в жизни разбираться. Давай-ка еще по глотку, перебинтуем мою конечность и пора собираться в дорогу. Мне бы палку какую, глядишь, веселее шагалось бы.
— В каком направлении думаете двигаться?
— А тут в каком не двигайся, все едино страшно. Если дудаевцы не укокошат, то свои по возвращении в зону упакуют.
— За что? За то, что нас умные начальнички на растерзание бросили? Да разве за это нас надо в зону?
— А ты думал, Пашу в зону отправят? Раскатал губу. Большие начальники в виновных никогда не числятся. Только при Сталине было наоборот. Вот он-то и был на них мастер. Я больше чем уверен, если мы и вырвемся из этого пекла живыми, военный трибунал обязательно нам срок выпишет. Не посмотрит и на мой орден. Даже Гаагский трибунал отмазать нас не сможет. В этом я на все сто пудов уверен.
— И что вы в таком случае предлагаете?
— А что я могу предложить? У нас с тобой, лейтенант, одна возможность от приговора уйти. Лично я детдомовец. А после событий октября 1994 года и жена от меня ушла. Понимаешь, после той стрельбы по “Белому дому” злоупотреблять я стал. Причем основательно. Так что на сегодняшний день я один-одинешенек. Но если ты мне не гнал фуфло и мне не изменяет память, то и у тебя тоже на сегодняшний день из родных никого нет. Так что мы с тобой, как в той поговорке — мы с Тамарой ходим парой. В связи с тем, что нас теперь уже двое, а по армейским канонам — уже группа, есть предложение пробираться к ингушам. Самый короткий и надежный вариант. Переберемся через Терек и заявим о себе как о бежавших от произвола дудаевских бандитов и начавшихся военных действий. А что, таких, как мы, там много. Нужно только надежное место жительства выбрать. Чтобы нас кто-то из местных чеченцев не разоблачил. Документы, мол, все сгорели, как и остальное имущество. Выдумаем себе фамилии, а внешности у нас для этого самые подходящие. Еще пару дней и запросто за русских чеченцев сойдем. А там, в Ингушетии, обзаведемся соответствующими справками и куда-нибудь подальше от родных мест. Россия велика, если ум есть да руки и ноги растут оттуда, откуда надо — не пропадем. Как ты на такое предложение смотришь, лейтенант? — майор, придерживая правой рукой свою левую ногу, левой — хлопнул его по плечу…

 


 

КОММЕНТАРИИ (1)
ОПУБЛИКОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЗАПИСЬ В БЛОГЕ ЗОЛОТОЙ ФОНД
РЕЦЕНЗИИ