Меню
Войти

ПУБЛИКАЦИИ
Tokyo Red 
10.09.2015 15:34:19

Призрак Горы (перезалил читабельно)

Сергею Курехину

и Йозефу Вахалу










 

1.

 

   Тяжелая пустота призрака горы всегда приводила мой ум в смущение. Лишившись опоры, он летает кувырком, сбивая с ног призраки людей и экипажей, которых я мысленно встречу по пути домой; притом что я даже еще не вышел из дому, а смотрю на призрак горы. Возможно, это призраки глаз уставились на нее; а на самом деле нет никаких глаз… Ласло, ты ли это приближаешься к ней, преодолевая ярость полярной бури? Или ты стоишь передо мной?

   Призрак горы удаляется, тускнея: пустота рассеивается до плотности воздуха, где сверкают пылинки. Мысленно я уже вернулся, еще не выйдя… Или вернувшись, мысленно еще не ушел? Я нарочно выворачиваю свой ум, выращивая в душной оранжерее под костяным сводом невиданные цветы. Я сам пугаюсь той гибкости, с которой они покорно принимают самые причудливые очертания, из которых прорастают еще более причудливые следствия…

   Представляю, как если бы играли в футбол одиннадцатью мячами; они были бы пронумерованы и забивать их нужно все по очереди. Одиннадцатый, забитый вместо десятого содержал бы переносный смысл неудачи в самом уже конце. Этот футбол смотрели бы только женщины, сидящие с неизменной уродливой обезьянкой на плече, которая так и норовит отнять лорнет и обслюнявить во рту. Нередко обезьянки, которым передалось возбуждение хозяйки, принимаются мастурбировать; а сама их природа общественных животных заражает целые сектора сосредоточенным шорохом и сопением. Это также наверняка нашло бы отражение в культурных кодах, -- размышляю я, -- так же, как нелепые, неудобные костюмы спортсменов; они выходят на поле туго обтягивающих туловище коротких майках, придерживая руками слишком широкие (стандарт Баумана: 49, 25 дюйма) брюки, которые, разумеется, постоянно спадают во время игры -- к полному восторгу дам. Для того и лорнеты.

   В силу трудности достижения победы, а также неудобной одежды матч может продолжаться часами и обыкновенно оканчивается ничем. В 1923-м году финская команда под суровым руководством уже совсем старика Уве Туума, становится абсолютным чемпионом, сумев забить все мячи по порядку в ворота расслабленных аргентинцев, которые, казалось не особенно торопились поднимать упавшие брюки и бежать за мячом…

   Однако, после матча у капитана команды была обнаружена запрещенная резинка, вшитая в талию брюк, чтобы те держались. Сам спортсмен объяснял свое нарушение стыдом за свой половой орган, но был пожизненно дисквалифицирован и снова заявил о себе миру, в мае 1931-го став первым белым человеком, покорившим Южный Полюс.

   Надо полагать, что настрадавшись в спадающих брюках, он был рад носить как можно больше удобно сидящей одежды.

 

   Так единственный в истории выигранный (и проигранный, в сущности) матч был признан недействительным из-за мнения Ласло Балаша, как звали того венгерского легионера, о своем половом члене. Полагаю, он был и вправду не очень большой; обсуждения этого вопроса с иллюстрациями часто гостил на первых полосах женских газет, а после и конспирологических книг, высосанных из пальца безумцами в пышных париках. Все это нескромное внимание тоже, пожалуй, сыграло свою роль в тяге Ласло к безлюдным просторам. По правде, он всегда предпочитал Северный: однако тот уже 13 лет, как был покорен бывшим сотрудником мюнхенского зоопарка, по вине которого небывало жарким летом 1910-го протухли безо льда все белые медведи…


 

2.

 

   Дело в том, что будущий покоритель Северного полюса, Карл Руннау (полный тезка малоизвестного композитора-авангардиста) кроме ухода за злопамятными белыми медведями в зоопарке, был вынужден искать приработка за барной стойкой, чтобы удовлетворять капризы своей возлюбленной, которая, несмотря на все усилия, не в силах, по ее словам, выносить исходящий от него запах диких хищников, из-за которого у нее и вспыхнула первоначальная страсть.

   Совершенно подавленный, Карл искал, чем бы отвлечься и не обнаружив ничего знакомого в новой книжке Фихте, которую он нашел совершенно полоумной и утомительной, Карл решает сделать карьеру: показать той, что отвергла его из-за запаха, что деньги не пахнут!

   Напомню, стояло аномально жаркое лето 1910-го, а Карл работал в зоопарке с белыми медведями, где было полно льда, а также в баре, где этого льда вечно не хватало: еще только десять лет спустя люди научатся транспортировать большие глыбы в холодильниках, собственно, их изобретя. А в те времена ковбои атомных ледоходов набрасывали лассо на айсберги и довозили до теплых берегов кусочек, едва ли больше обсосанного леденца. Суммировав для себя эти факты, Карл вскочил с ящика контрабандной колы и воскликнул: “Эврика!”, что в переводе значило: “А ведь белые медведи никому не расскажут, кто крадет у них лёд!”

 

   Карл не ошибся в белых медведях. Те ревели, разлагаясь заживо в горячих водах бассейна, однако нечленораздельно. Добросердечному Карлу было жаль их, однако жалость не поколебала его решимости преуспеть в этой жизни, поскольку он не очень-то верил в загробную.

   К концу лета Карл был уже помощником спивающегося и вечно сонного управляющего, который с видимым облегчением оставлял его вместо себя, в предутренние часы заявляясь взять денег из кассы. Как-то незаметно бар сделался непривычно просторным и тихим, как дом родителей, из которого съехали выросшие, переженившиеся дети… Подули в стальные трубы холодные северные ветры и когда Карл в глубокой задумчивости тащил из погреба последний ящик льда, даже не сразу понял, что это ему кричат: “Стой! Ни с места!”. Карл бежал, иногда попадая в лучи полицейских фонарей и вместе с тем был во вчерашнем вечере, где ветреная его любовь появилась в баре с каким-то иностранцем-офицером, кажется, русским, судя по стриженной русой бороде, и сделала вид, будто не узнала его, встретившись глазами; а дождавшись, пока ее офицер отвернется к какому-то назойливому старику, брызжущего бессвязными военными воспоминаниями, заговорщически подмигнула Ласло. Тот сделал вид, будто чрезвычайно занят и излишне громко отдавал поручения  официантам, которые, впрочем, быстро смекнули, что начальник делает для кого-то спектакль и, придавив смешки, называли его “мой капитан”. Однако, Карл так и не смог понять, достиг ли он цели… Мысли болтаются в его бедовой голове в такт бегу: то он становится иностранцем-капитаном и входит с ней в бар, в сущности, в обычную пивную, где подают вдобавок разбавленное вино да модную русскую водку со льдом. Вот он видит суетливого управляющего Ласло, который, не замечая насмешек официанток, делает вид большого начальника. Он наклоняется к ее уху, щекочя щеку своей мягкой русой бородой: “Забавный малый”, -- произносит он по-русски глубоким бархатными голосом. Он чуть трогает свои тонкие губы улыбкой, продолжая смотреть куда-то в сторону: “Да…” Мысли вели Ласло все дальше; ноги же тем временем привели его к порту, откуда в ночь как раз готовился к отплытию громадный, будто гора, ледокол “Троцкий”. Капитан оглядел запыхавшегося Карла и, понимающе кивнув, взял его на борт юнгой. Он задал всего лишь один вопрос, прежде, чем кивнуть: “Ты знаешь цену льда, сопляк?” -- “Знаю!” -- вздохнул Карл и изложил капитану свою историю.

 

   Страдая жесточайшей морской болезнью, Карл размышлял о том, что, в сущности, сама судьба отправила его по адресу; по мере привыкания к качке и флотскому гомосексуализму, в сердце Карла крепла уверенность в том, что ему предначертано стать покорителем Северного полюса и утвердить там знамя великой Германии; не обнаружив такового на корабле, он собственноручно сшил его из трех полос белой ткани, а после, раскрасив, как положено, повесил сохнуть в каюте, делая вид, что не слышит похабной, издевательской пародии на кайзеровский гимн; с возмущением он отметил, что поют не одни иностранцы, но даже и некоторые немцы. Карл определенно все больше любил родину, чем дальше от нее удалялся. Когда флаг высох, Карл скатал его и спрятал под подушку, громко и отчетливо сказав присутствующим, что отныне он будет поддерживать с ними исключительно деловые отношения; что было встречено с дружным хохотом.


 

3.

 

   А в это время Ласло, тогда еще тринадцатилетний юноша по кличке “Бош”, что по иронии судьбы на жаргоне венгерской провинции начала века означает “головка полового члена”, пинает, каждым ударом поднимая желтую пыль выше головы, тряпичный мяч, сшитым его мамой, кандидатом наук: благодаря ее научной деятельности в области инфекционных заболеваний брюшной тиф будет побежден парой лет позже; благодаря же ее рукоделию, Бош станет капитаном футбольной команды дворовых мальчишек, прежде несколько умозрительной без мяча.

   Больше чем футбол Бош любит только радиосводки о том, как героический Карл Руннау с “Троцкого” штурмует твердыню Северного полюса. Он слушает так, что у него краснеют уши; мать вздыхает возле окна, сидя над очередным доносом на коллегу Варвару, которая, стерва, имела неосторожность заявиться на кафедру в таком же, как у нее, платье -- и в поисках вдохновения машинально прикусывает карандаш и сплевывает; отец, поставив ноги в таз с кипятком, ворчит, что Северный полюс никому нахер не нужен и там ничего нет и этот Карл Руннау просто фуфло: один мой сослуживец был в том зоопарке, где работал этот прохвост и, уснув от избытка впечатлений, проснулся без ботинок… И вообще, теперешние радиосводки все высосаны будто из одного пальца!.. Не то, что в войну… Когда по радио можно было слышать, как пули входят в тела! Рикошетят от пуговицы! -- старик ворчит, но в душе полагает, что ему повезло с толковым, хоть и впечатлительным, сыном. Такой парень будет делать дела, думает старик Балаш, шевеля распаренными пальцам ног. После ужасной и загадочной гибели Ласло старик вспомнит почему-то именно это время.

 

   Нередко, услышав из-за стенки, что у Балашей включили радио, вбегает соседская беленькая девочка лет десяти, будущая жена Ласло. “Я уже тогда знала, что те новости с полюса глубоко залегли в его сердце…” -- скажет она позже пронырливому журналисту в широкополой шляпе, но в заголовок все равно попадет: “Прекратите тыкать мне в лицо членом моего мужа!”

   Укатив на край света, беспечный Ласло даже и не подумал, что несладко придется его оставшейся жене.

 

   “Эти льды ослепительны, как те проклятые магниевые вспышки”, -- хмуро думает Ласло, сопоставляя судьбу своего северного предшественника с собственной, он обнаруживает, и не впервые, удивительное сходство… “Хорошо, что можно еще уехать на край света за подвигом. Но ведь третьего уже никогда не будет!.. Заканчиваются вершины, края, границы… Скоро некуда будет бежать.. Все будет открыто!”

   Внезапно он видит перед собой возникший будто бы из-под самого снега, черный призрак горы: похожей на тупоголовую жабу, вжавшуюся в землю перед прыжком; гора поднялась совсем рядом, будто поджидала ее под водой, так что Ласло недоверчиво подходит к ней и, сняв варежку, откалывает от нее неожиданно тяжелый черный камень с острыми сколами. Сквозь него розовато просвечивает красная, зачерствевшая ладонь... Он позже подробно опишет ее в дневнике, из которого пронырливый журналист в широкополой шляпе слепит популярную книжку; одну из тех, содержимое которых толком невозможно потом вспомнить; но, хотя я и не помню толком содержания книги его воспоминаний, знаю наверняка, что там не было ни словечка о том, что Ласло сунул этот камень в варежку и двинулся дальше, не оглядываясь на гору, еще некоторое время тяжело смотревшую ему  спину, прежде, чем медленно уйти обратно под землю.

 

4.

 

   Он выложил его из варежки на стол знаменитого оккультиста Лазаря, который, по слухам, распространяемым им самим через уличных мальчишек и экзальтированных любительниц протоплазмы, которых всей душой презирал и не скрывал этого, прожил более тысячи лет, а выглядел всего-то на семьдесят, притом, что за пару дней до визита прославленного покорителя последнего полюса он как раз отпразновал в избранном кругу свой шестидесятилетний юбилей… Лазарь, болезненно сощурившись на камень, думал о том, что выпито было, пожалуй, больше меры мудреца… да и кое-что сказано было сгоряча и не для ушей смертных, а именно для молодого человека, которого он называл “духовным сыном” и того красногубого юнца, с которым тот посмел заявиться на встречу избранных все же, куда Лазарь ввел его в знак большого доверия! И вот как ему это представляется! Как игра! Что ж, ты еще узнаешь, что колдовство -- это не шутки, мальчик!

   Собственно, настойчивый стук в дверь и отвлек Лазаря от написания мощнейшего магического проклятия в адрес нахального “духовного сына” с его щенком; если бы Ласло мог увидеть его в этот момент, когда он в задумчивости машинально кусает карандаш, то бы поразился сходству Лазаря со своей мамой из детства; впрочем, он заметил бумагу, которую знаменитый оккультист не счел нужным скрывать, уверенный, что невежественный венгерский футболист в ней ничего не поймет… Но сквозь полупрозрачный камешек Лазарь заметил, что Ласло, мельком глянув на бумагу, чему-то усмехнулся и странно взглянул на него. “Неужели! -- в ужасе подумал Лазарь, чувствуя, как тиски похмельного оцепенения вокруг его черепа разом разжались, -- Я недооценил его!”

   Немедленно коварный план созрел в его порочной плешивой голове. Он узнал камень, который так и продолжал в деланной задумчивости вертеть в руках, камень с горы мертвых, что изредка поднимается на землю, а иногда парит над облаками… Тот, чье семя попадет на камень с этой горы, обречен на медленное и мучительное выворачивание наизнанку, начиная с отверстия, из которого это семя выстрелило…

 

   -- Вам удивительно, невероятно… Да что там! Сказочно повезло! -- с нарочитым воодушевлением воскликнул Лазарь и принялся энергично стискивать ладонь Ласло своей мягкой, будто бескостной рукой, уже с темными старческими пятнами… -- Это камень с Горы Бессмертных! Благодаря ему я живу уже тысячу лет!

   -- Неужели? -- удивился Ласло.

   -- О, да! С ним вы станете бессмертным и мы с вами вдвоем будем жить в вечности… Знаете, некогда эта гора была огромна, как священный Гималайский хребет… Тогда почти все люди были бессмертны и умирали, только испытав все, что могли потребовать у жизни и пресытившись ей, бросались в бездну последнего наслаждения -- смерти… Разумеется, люди веками брали камни и гора таяла… Так что, когда я видел ее в последний раз, совсем недавно -- я тогда сидел и не мог понять, то ли я мысленно вернулся, еще не выйдя из дома, то ли мысленно вышел из… -- ну, то есть, или наоборот…

   Ласло со сдерживаемым нетерпением кивал, показывая, что слушает.

   -- … словом, теперь гору таких размеров может нагадить слон…

   “Странно, -- подумал Ласло, моя гора была куда больше, чем может нагадить даже самый жирный из всех слонов на свете”, однако промолчал, несмотря на шевельнувшееся дурное предчувствие.”

   -- … говорят, что когда гору разберут до последнего камешка -- наступит конец света…

   -- Хорошо, а как же воспользоваться камнем, чтобы обрести бессмертие? -- наконец решился спросить напрямик Ласло. Лазарь будто бы со смущением улыбнулся с видом человека, которому против воли приходится сказать то, что честность требует сказать, хотя бы ему и не хотелось бы.

   -- Ты должен (Ласло чуть нахмурился на “ты”) создать между ним и собой мост жизненной силы, -- объяснил Лазарь. Видя, что Ласло не понял, он со вздохом снисходительности пояснил:

   -- Мост, который возникает, когда ты, достигнув блаженства, вынимаешь свое мужское орудие изо рта нежного юноши.

 

   Карл, имевший в бытность юнгой на “Троцком” кое-какой опыт мужской любви моряков, пожалуй, поморщившись, и понял бы, о чем говорит Лазарь. Ласло же ни о чем подобном представления не имел и не желал иметь. Поэтому, окончательно потеряв терпение от склизких разглагольствований старикашки, довольно-таки грубо потребовал инженерной ясности процедуры вхождения в бессмертие. На что Лазарь, с удовольствием про себя оскорбившись обидой, пришел в доброе расположение духа и объяснил, что всего-то и надо кончить на этот камень, после чего несколько отдалить половой орган; так, чтобы между ним и камнем протянулась нить не короче длины самого органа.


 

5.

 

   Злорадно глядя в спину удаляющегося Ласло, Лазарь был уверен, что его тайны снова сокрыты от посторонних глаз во тьме. То есть, почти, -- вспомнил Лазарь и, усмехнувшись, продолжил писать магическое проклятие, которое так неудачно позабавило беднягу Ласло тем, что среди загадочных слов несколько раз он прочел такое родное и памятное словечко “бош”...

   “Какое совпадение!” -- подумал Ласло, полагая, что достигает бессмертия, запершись в кабинете с альбомом репродукций Эгона Шиле.




 

03.09.15


 

КОММЕНТАРИИ (1)
ОПУБЛИКОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЗАПИСЬ В БЛОГЕ ЗОЛОТОЙ ФОНД
РЕЦЕНЗИИ