Меню
Войти

ПУБЛИКАЦИИ
sasha_o vip
20.12.2018 16:49:24

BASIC INPUT OUTPUT SYSTEM

bios (греч.) – жизнь.

1.

Он еще постоял, уже совсем не ощущая ни рук, ни ног и тупо глядя как плывет перед глазами яркая палитра True Color (32 bit), и потом, словно нако-нец-то обработав команду, долго блудившую по каналам сознания, медленно сдвинулся, шагнул на кнопку, помеченную страшным словом Quit. Клавиша Enter подалась под онемевшими пальцами и он услышал, как контакты щелк-нули, сходясь, и этот щелчок, что всегда был так приятен слуху, сухой, нежный, чуть застенчивый щелчок, стал последним звуком, - настоящим, не синтезированным, не рожденным где-то в глубине микросхем - который он смог вызвать к жизни.
Он стал одним из Близнецов, вплетенных в бесконечную паутину сети, напряженно живущую обменом упорядоченных импульсов, и его память – триллионы GB образов, впечатлений, мыслей – выстроилась двоичным ря-дом, захватывающими чередованиями «да» и «нет», подверглась сортировке и сжатию, растеклась четкими потоками данных по секторам и дорожкам, осела магнитным полем в ангстремовом пространстве раз и навсегда отведенных ячеек и стала достоянием Братьев, достоянием, способным к любой модификации (edit), потере (lost), или уничтожению (erase).
Наконец-то его лишили сомнений, предоставив оперировать сладко-звучными and, not, or и xor, ему открылась бесконечность в загадочном мире null, его оградили от ошибок и безрезультатности директивами к варианту error, за которым можно упрятать любую вину, и теперь за бессилие, расте-рянность и смятение не нужно было оправдываться.
Братья надежной массой окружили его и он «видел» их, хотя и не мог видеть, он подключился к ним (connect), слился с ними, стал одним из них, растворился в этом унифицированном бытие, и эта прекрасная идентичность, полная совместимость (full compatibility), стала его силой, новой силой, кото-рую он обрел.
Его hi и low перестали быть отделенными друг от друга и он стал цель-ным. Его состояние выразилось восемью разрядами, четкими и однозначны-ми, безошибочно идентифицируя «свой» или «чужой». Ударной волной хлы-нули пароли и запросы, выстраивая незыблемую иерархию власти и откро-венности, и уже не только коду неподчинения, но и коду об этом коде стало невозможным возникнуть.
Еще где-то сохранились дождь и пятна солнца на обоях, еще занимали отведенный объем легкие занавеси на окнах, колышущиеся от ветра, еще бле-стела сталью зыбь на лужах и лежали на асфальте желтые и красные ладони осени, но все это, когда-то огромное, тягучее, незаметно трансформирующееся из одного в другое, стало чужим форматом (unknown format), неподдающимся расшифровке и требующим огромных ресурсов, и потому он, поначалу отвечал, прерывая себя «Don’t…», а со временем и это оказалось ненужным, так как кто-то, кто более высок и чист, выставил на месте занавесей и дождя метку free и цифры, характеризующие границы этой свободы.
Раньше он этого бы не понял. Он бы восхищался бессмысленностью происходящего, анализируемого лишь булевской логикой, но теперь… Теперь он уже не пытался находить в этом своеобразную красоту, потому что само понятие красоты, мнившееся вечным, безболезненно и бесследно исчезло и ни какие ТРОПЫ не смогли бы его восстановить. На наивный, по-детски об-манчиво-значительный вопрос «какое?» он мог бы ответить – «красивое», лишь анализируя фатально-непредсказуемую работу генератора случайных чисел (random), или же, снова прибегнув к спасительной рассудительности Джона Буля, но понять, развить, обобщить или заострить свой ответ он не мог бы, и при этом не почувствовал бы себя ущербным, так как в его культуре, в его системе, среди его Братьев-Близнецов никто не то что бы не имел права, а просто был не в силах рассуждать отлично от других.
Его ограничили. Его замкнули между раз и навсегда поставленными «begin» и «end», между началом и концом, где, сколько не уходи от очередной ступени, предопределенной тебе, все равно вернешься, чтобы на нее ступить и выполнить предназначенное.
От этого было хорошо.
Было хорошо, когда он перестал чувствовать, чьи руки прикасаются к нему. Это могли быть короткие пальцы, поросшие светло-рыжими волосами на верхних фалангах и с бесконечно грустной темной каймой под ногтями; или тонкие мягкие подушечки с четкими линиями на коже и с еле заметными слю-дяными блестками влажных пор – пальцы, еще не забывшие трепет и нежность, с подкрашенными вишневыми ноготками, где бликом на изгибе при-лип свет; или пальцы профессионала, сухие и быстрые, не оставляющие вре-мени на раздумье, - он одинаково восприимчиво реагировал на их прикосно-вения и, что случалось редко, не от переполнения чувств, а от переполнения буфера жалобно постанывал, если вдруг чьи-то нерешительные, медленные пальцы застывали на его клавиатуре, как бы не желая с ней расстаться, и все еще спешил, попискивал, освобождая себя, когда испуганная звуком рука от-дергивалась.
Он не помнил себя прежнего. Ему уже не было дано оценить, насколько самонадеян, насколько напыщенно горд и необоснованно доволен собой он был, когда охватывало его томление, когда чудилось ему, что вот сейчас, водя по бумаге карандашом, выстраивая в цепочку таинственные знаки, он откроет небывалую истину, преобразует зыбкое марево миража во что-то очерченное, законченное, прекрасное и навсегда избавиться от томительно-манящих тер-заний, от которых так не хотелось избавляться. Он уже не мог, как раньше, за-дыхаясь от полновесного наплыва гармонии, воскликнуть «Господи!..», обна-ружив соразмерность рисунка ветвей холодных мокрых деревьев рисунку си-неватых упругих вен на кисти своей руки. Мир казался ему цельным, совер-шенным (почти совершенным), немыслемо переплетенным и отравленным обыденностью, которую он научился не замечать, но теперь, теперь (теперь даже это «теперь» претерпело метаморфозу) мир утратил былую цельность и стал цельным по-новому, понятно и просто, словно из него вырезали весь ту-ман, всю пасмурную размытость, все непрочные связи, все ассоциации и трансплантировали ему невиданные доселе четкость, взаимосвязь, структуру, в которых так легко двигаться от пункта к пункту, не обременяя себя поиском, выбором, догадками. День перестал сменять ночь, реки остановились, застыв на пути к морям, и уже никуда не могли вернуться, Солнце повисло свинцо-вым шаром на четко прочерченной сети гравитационных нитей, ветер замер, пытаясь не шуметь, и исчез, ибо кто же мог бы почувствовать замерший ве-тер? Круг разомкнулся, вытянулся в отрезок и там, где раньше хранилась необъятность поворота, теперь поселилась длина от начала к концу. Мир наконец-то сдался, сломился тонким прутиком, перестал быть маятником и сломился. Его расчленили, собрали вновь, вдохнув новую душу, новую и мертвую, и на этом все кончилось.

2.

Раньше, когда это было хоть сколько-то важным, его звали коротким и стремительным именем Т.Стриж. Были времена, когда ему хотелось поменять свое имя, словно, приобретя другое он и сам бы изменился, но никогда не возникало мысли, что имени просто может не быть. Как и положено, при рож-дении ему составили план жизни – программу, следуя которой он должен был стать гражданином Системы – где попунктно значились все главные повороты судьбы, а внизу, под планом, стояла изначально выцветшая фиолетовая печать и подпись Первого Лица (Первое Лицо – так проще называть. Проще и правильней, ибо все первые лица не отличаются друг от друга какой-либо особой, индивидуальной, присущей только ему чертой, и тоже являются своего рода Близнецами, как и все, кого угораздило по воле рока или по собственному желанию попасть в пределы тонких и железных рубежей Системы.) Подобные планы были у всех. В семейном комоде, стоявшем как и везде, в красном углу, в особом ящике, где, тщательно упакованные в полиэтиленовый пакет, хранились различные удостоверения и книжки, Стриж Т. отыскал планы жизни, выданные отцу, и матери, и двум братьям. Сравнивая их, Стриж заметил, что они имеют между собой полное соответствие, вплоть до помарки в конце второй строки, как раз над словом «предписывается», так что можно было заподозрить, что все эти планы не более, чем цветные копии с одного и того же оригинала, потому и печать везде имеет тусклый, едва просматривающийся левый край и подпись авто-матически четко накладывается сама на себя, если посмотреть сквозь листы на свет. Ну, да это настолько закономерно, что не стоит и говорить.
В школе Стриж Т. подавал большие надежды. Он без особого труда усвоил логику системного образования и, переходя из разряда в разряд, легко справлялся со все более усложняющимися алгоритмами решения задач. Ему нравилось следовать четким указаниям стрелок блок-схем, которые словно деревья ветвились на многометровых рулонах перфорированной бумаги, и приходить к единственно возможному решению. Личный программатор Стри-жа Тристан К.Ф. (чуть ли не единственно личное, что у Стрижа было) подбирал задачи, в которых указатель трассировки бешено кружил в многоярусных цик-лах, перескакивал с метки на метку, кидался в стороны, многократно пробегая строки процедур и функций, но бестрепетное упорство Стрижа, в конце кон-цов, побеждало, потому что Стриж научился не обгонять события, не пропус-кать строки, как бы ни был уверен в итоге, не предугадывать и не полагаться на свою интуицию. Отказ от воображения, от мысли, которая хоть на шаг впе-реди, от бесплодного желания предугадать, вывели Стрижа Т. в десятку луч-ших учеников школы.
Он, как прекрасный аниматор рисовал, вплетая натуру в трехмерную сетку декартовых координат и соединяя ключевые точки безупречными лини-ями. Он пел, не вникая в гармонию, но нигде и не сфальшивив, ибо каждая но-та была выверена в своем трепете до одного герца и длилась строго положен-ное количество миллисекунд. Вчитываясь в страницы прекрасных учебных пособий, Стриж Т. заучил все суждения, которые нужно и можно иметь о исто-рии, литературе, искусстве. И наряду со всем этим он уверовал в Систему, он гордился Ею, как единственно верной, единственно не способной на по-зорные компромиссы с действительностью, но он еще не задумывался тогда, откуда берет свое начало эта действительность и почему она, несмотря на всесилие, всеохватность Системы, вступает с этой Системой в противоречие и до сих пор существует.
В положенный срок Стриж Т. испытал 1-ю любовь. Это было весной, и сама по себе весна еще ничего не значила, она не вносила в эту любовь ника-кого особого томления, являясь всего лишь декорацией к происходящему. Ес-ли бы Стрижу вдруг вздумалось вглядеться попристальней в ту весну, то, скорее всего, он бы обнаружил лишь фасад, яркий и красочный, за которым ничего нет. Некоторое время спустя Стриж забыл имя девочки, которую любил – это была лишняя информация. Тристан К.Ф. сквозь пальцы посмотрел на два предписанных пропуска занятий, которые Стриж допустил, однажды гуляя с предметом своей любви в парке, где начинали распускаться деревья, второй раз сидя в кино, на заднем ряду полупустого зала и держа в своей руке влаж-ную руку девочки. Первый поцелуй не принес Стрижу никаких новых впечат-лений. Спустя неделю Тристан К.Ф., уныло перелистывая регистрационный журнал Стрижа, поставил после пункта «1-я любовь» жирную галочку и пере-вернул страницу.
Весна миновала и дома, лежа в кровати, Стриж слышал, как на улице ночью декорации меняли на летние.
Лето всегда приносило ощущение свободы, четкая размеренность буд-ней сменялась непредсказуемостью каникулярных открытий. Стриж впитывал в себя впечатления, не замечая, что под них ему отвели небольшую, легко мо-дифицируемую область памяти и в конце лета Тристану К.Ф. достаточно было прочесть отчет лишь одного ученика, чтобы узнать, как провели каникулы остальные.

3.

А где-то недосягаемо далеко, наверху, организм Первого Лица подтачивала болезнь. Вернее, организма как такового и не было, было лишь тело, ко-торое, словно манекен, одевали по утрам чужие руки. Потом чужие руки за-ставляли тело двигаться, вкладывали в его уста пищу, перемещали взгляд его глаз с предмета на предмет, словом, манипулировали им, как в театре манипу-лируют куклой. У Первого Лица не было головы. Вместо нее из воротника пи-джака торчал картонный овал с изображением глаз, носа и рта. Именно по этому во всей Системе не было портрета Первого Лица в профиль. Тело изно-силось от долгого потребления, и с некоторых пор стали случаться казусы. Особенно неприятно было, когда на глазах у публики картинка с изображением лица вываливалась и падала куда-нибудь под трибуну, где ее долго отыскивали, а потом пристраивали на место, пыльную и помятую.... и т.д.

(писалось, когда мне бали 16 или 17 лет

КОММЕНТАРИИ (2)
Лев Рыжков 
21.12.2018 00:48:17

Первую главу осилил. И то не до конца. Красиво, в принципе. Есть своя эстетика. Но в больших объемах такое утомляет.




Terry_D 
16.01.2019 21:32:38

Даже мой комп отказывается скроллить это. Видимо, талантливый автор.




ОПУБЛИКОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЗАПИСЬ В БЛОГЕ ЗОЛОТОЙ ФОНД
РЕЦЕНЗИИ