Меню
Войти

ПУБЛИКАЦИИ
Николай Седов 
20.01.2019 00:51:43

Не люди

Воздух обжигал лицо. Если закрыть глаза, то можно представить, что сейчас не середина января, а, например, начало июля. И что она не возвращается домой темным переулком, а идет по проселочной дороге, по направлению к родной деревеньке – русской, но с татарским названием – что находится в Ульяновской области, неподалеку от трассы М-5.

Аля тряхнула головой и сильно ударила ладонями друг о друга. Нельзя забываться. Она не на родине, а в этом уродливом городе – русском, но с итальянским названием. И веер обжигает не потому, что он горячий, а наоборот – потому что ледяной.

Все вокруг было отвратительно. Отвратительно до равнодушия. Она сама для себя придумала такую формулировку. Это случилось после того, как она услышала песню. Там были слова: «Рвусь сквозь пустоту в равнодушных от страданий глазах». Аля сразу поняла, о чем речь. Эти глаза были повсюду. У девчонок и парней на работе. У начальника. Она не любила смотреть в зеркало потому, что знала – такие же глаза у нее.

Единственное, что радовало – это малыш. Малыш ждал дома и, наверное, улыбался. Почему-то ей казалось, что он улыбается. И тычет пальцем в сторону двери. Она постаралась удержать эту воображаемую улыбку. Не выронить ее в снег.

Отвратительная бензозаправка проплыла слева. Она продавалась. Аля ходила мимо нее третий год, и третий год бензозаправка продавалась. Об этом сообщала большая тряпка, бывшая раньше, наверное, перетягом или плакатом, или как это называется. Она ходила мимо третий год, а заправка никак не хотела продаваться. Иногда Аля думала: «Может, все дело во мне? Может, мне надо выбрать другой маршрут, и тогда все будет хорошо? Тогда мужик, рожа которого кажется белой в свете монитора, сможет продать свою заправку?» Мужик сидел внутри. Одинокий. И у него там был, наверное, ноутбук. Блики от ноутбука падали на лицо и делали его похожим на лицо призрака из дешевых ужастиков».

Она перестала думать о мужике и заправке, и снова начала думать о ребенке. О его чубчике, смешном, как у ослика из старого мультика. О том, как пахнет от ребенка. О том, как он смешно говорит «оглобля». Говорит отдельно. «Огло» и «бля». Она его поправляет и боится, как бы он не произнес такое словосочетание на людях. Грозит пальцем. Поправляет. А потом уходит к себе в комнату и смеется там. До слез. Смеется, пока не кончится воздух. У него это так ворчливо выходит. Как у маленького старичка. «Огло» и «бля». Аля и теперь улыбнулась.

Продавщица в круглосуточном лицом напоминала не то овцу, не то чернослив. Когда Аля попросила ее дать батон, молоко и пачку сигарет, та переспросила:

- Молоко – и еще что?

Она всегда переспрашивала. Знала, что это бесит девушку по ту сторону прилавка, и все равно переспрашивала, явно получая от этого какое-то извращенное удовольствие.

- И сигарет.

- Каких?

Три года подряд Аля заходила в этот магазин после работы. Возвращалась она поздно, а другие магазины не работали. И три год подряд брала одни и те же сигареты. Но Черносливная овца каждый раз переспрашивала.

На крыльце магазина валялся бомж. Когда Аля проходила мимо, он попытался дотянуться до края ее юбки. Девушка отступила в сторону. Бомж прохрипел:

- Ну че ты. Дайяааа…

Он хрипел, выл, выкаркивал из-себя что-то бессвязное. Какие-то первобытные слова, напоминающее шаманские песнопения. Они ее не интересовали. Ее вообще ничто не интересовало. Кроме малыша.

Переходя дорогу, она подумала о том, что скоро нужно будет объяснять ребенку правила дорожного движения. По крайней мере, рассказать ему о красном, желтом и зеленом. Да. Скоро. Дети быстро растут.

Последние сто метров до подъезда Аля почти пробежала. По ступенькам на второй этаж – попросту неслась. Счастливая. Молодая. «Кобыла ты. Пахать на тебе и пахать,» - вспомнила она слова матери. Забывшая об усталости. Об очередном отвратительном дне. О заправке, мужике-призраке, Черносливной овце и бомже. Ее руки дрожали, когда она поворачивала ключ в замке…

Ее встретили тишина и темнота. Эти две вечные подруги. Как же она могла забыть о них? Как посмела? Она прислушалась. Не слышно топота ножек. Никто не бежит, чтобы обнять ее. Не доносится с кухни голос матери. Не пахнет оттуда чем-то вкусным и до слез, до содрогания домашним. Пахло чем-то другим. Она знала этот запах. Запах кварцевых ламп. Стерильный, жгучий запах. Горький.

Аля прошла в зал. Пусто. Включила свет. Посреди, на ковре – лужа крови. Запах здесь был гуще. Воздуха не хватало. Она рванула блузку. Пуговицы бесшумно попадали на ковер. Аля кинулась в спальню. Рука потянулась к выключателю. И замерла. Она не могла сделать это. Она знала, что там будет. Знала. Знала. Она знала…

В темноте Аля начала кричать. От этого крика завибрировали, а потом разлетелись вдребезги оконные стекла.

 

Аля проснулась от собственного крика. Как и всегда в первые секунды бодрствования, собственный голос показался ей чужим и от этого – страшным. Как и всегда, несколько минут ушло на то, чтобы успокоиться.

Она действовала машинально. Как робот. Прошлепала в кухню. Достала из холодильника бутылку. Вернулась в спальню. Включила ноутбук. Нужный сайт был в закладках. Улыбающееся женское лицо под ободряющую музыку начало говорить ей о том, что эмбрион на ранней стадии развития нельзя расценивать не только как личность, но и вообще как человека. Голос лица успокаивал. Он должен был успокаивать. В этом заключалась его функция. Его миссия.

После того, как Аля справилась с половиной бутылки, у голоса это почти получилось.

 

Сергей Владимирович провел ладонью по лицу. Он любил это делать. Ощущение было странным. Непривычным, но вполне приятным. Обновленное лицо было гладким. Розовым. «Неестественно розовым», - сказал бы кто-то. Но если бы кто-то так действительно сказал, Сергей Владимирович посмотрел бы на него так, что тот запросто лишился бы дара речи. Или работы.

Но любоваться собой долго было нельзя. Нужно было возвращаться к делам. Хоть он и не хотел этого. К каким угодно делам – но только вот не к таким.

Лене было, кажется, двадцать пять. Она работала в отделе продаж и была крайне необходима на своем месте. «Крайне необходима» - конечно, не «незаменима». Но очень близко к этому. Девушка сидела в кресле неподвижно, но даже невооруженным взглядом было видно, что ей неловко. «Стесняшка», - подумал Сергей Владимирович. Он любил таких. Но вслух лишь шумно вздохнул.

- Ты уверена?

- Что вы имеете в виду?

Все Ленино смущение как рукой сняло. То ли оно было показным, то ли она и правда удивилась его вопросу.

Мужчина шестидесяти лет с большим животом, но в целом еще крепкий, взглянул в окно. Требовалось небольшое усилие для того, чтобы сказать то, что он собирался.

- Я говорю – ты уверена насчет декрета?

Она смотрела на него в упор, не мигая, и на секунду ему – Сергею Владимировичу Завадскому, главе одного из градообразующих предприятий – сделалось неловко.

- А разве есть другие варианты?

Глядя на нее, он вдруг неожиданно для себя понял, что думает о другой. Той, чьего имени он не знает. Той, которая сделала…он машинально провел пальцами по лицу. Кожа была чуть теплой. Гладкой. Как…

Да. Как кожа младенца.

Сколько ей было лет? Столько же, сколько и этой?

Лена продолжала глядеть на него, как на редкого зверя или диковинный экспонат кунсткамеры. Но он должен, должен был попробовать. И он попробовал:

- Лееен, - он нарочито растянул ее имя, надеясь таким нехитрым способом войти в доверие. – Ты еще молодая совсем. Ты – красивая девушка. И классный специалист. Ты хоть понимаешь, что означает для тебя такой шаг?

Лена смотрела на него.

- Тебе придется прервать карьеру. Нет, не оборвать – возможно, нет – но, сама понимаешь, свято место пусто…- он ухмыльнулся, стараясь, чтобы его улыбка была и угрожающей, и располагающей к себе, и надеялся, что такие улыбки бывают.

Лена смотрела на него.

- Я, между прочим, как раз о повышении думал. Твоем повышении, - он улыбался и думал о той, другой. Как ее звали? Почему он думает об этом? Все дело в девочке, которая ему во внучки годится? В этой зассыхе, что сидит перед ним?

Лена смотрела на него еще несколько секунд. Потом спросила, четко выделяя фразы.

- Сергей Владимирович. Вы. Сейчас. К чему клоните?

Он побарабанил по лицу пальцами. Подумал о том, что пора прекращать этот разговор. О том, что вечер он обещал провести с внуками. Следовательно, надо закончить дела пораньше. При мысли о внуках – точнее, внуке и внучке четырех и семи лет соответственно – он улыбнулся уголком рта.

- Лена, - он уже не растягивал ее имя. – Ты хоть понимаешь, что это, - он скользнул взглядом по ее животу – не личность?

Она встала. Пошла к выходу. Он произнес ей вслед:

- Вообще не человек.

Она открыла дверь. Остановилась. Не поворачиваясь, полушепотом произнесла:

- Но он им станет.

Вышла.

Около минуты он постоял. Потом стал собирать вещи. Произнес – сам не понял, то ли вслух, то ли про себя:

- Ничего, овца. Подумаешь и завтра вернешься.

Он бросил взгляд на «Ролекс». Внуки ждали. Нужно было торопиться.

 

Леха работал в службе спасения восьмой год. Поэтому удивить его чем-то было очень сложно. Вот и этот старик с окровавленным, изодранным лицом, все время бормотавший что-то, пока его вытаскивали из машины, не произвел на него никакого впечатления. Ну, разве что бросился в глаза «Ролекс», когда дед попытался схватить кого-то из врачей.

- Знаешь, кто это? – поинтересовался Лехин напарник, общительный парень с веснушчатым лицом, имени которого он никак не мог запомнить. И, не дожидаясь, сам ответил. – Это Завадский.

Леха присвистнул.

- Во-во, - напарник посмотрел на покореженную груду металла, бывшую когда-то «Ауди» последней модели. Прикурил. – Мы тут его только вырезали. А в Интернете все уже в курсе, что Завадский в аварию попал.

И тут же сменил тему. Леха подметил, что это было его фишкой.

- Как думаешь, выкарабкается?

Леха посмотрел в сторону отъезжавшей «скорой». Пожал плечами.

- Я не медик. Но, по-моему, с такими травмами долго не живут. Меня другое интересует.

- Что?

Лицо новичка вытянулось. На секунду Леха подумал: а не он ли выложил новость в сеть?

- Да он, пока мы его вынимали, хрень какую-то бормотал. Понятно, конечно, что в бреду люди чего только не говорят. Но такого я еще ни разу не слышал.

- И что за хрень?

Леха снова пожал плечами. Быстро сгущались сумерки. Ему вдруг захотелось домой.

- Что у него под кожей – мертвые дети.

На этот раз напарник не сказал ничего.

16. 01. 2019г.

КОММЕНТАРИИ (2)
Бунша 
24.01.2019 00:55:38

Если это социальная страшилка, то не впечатлило.  




Алеся Ранимая 
25.01.2019 21:12:56

задумка может и хорошая, но реализация - отстой. И стиль (который по мнению Бунши нужно искать да), и язык, ведь графомания, чего стоит "Продавщица в круглосуточном лицом"

в общем хорош только образ детей под кожей и всё 




ОПУБЛИКОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЗАПИСЬ В БЛОГЕ ЗОЛОТОЙ ФОНД
ХОЧУ СКАЗАТЬ
РЕЦЕНЗИИ