Психома

 
23.12.2019 Раздел: проза Перейти к комментариям ↓
 

Мне сложно сказать, что таилось в его душе, потому что, можно смело утверждать, таких людей я не встречал, ни до службы в армии, ни после.

В его безразличном взгляде, всегда печальном, как казалось, в судорожной, испытывающей манере говорить, глотая некоторые слова и брызгая слюной, как будто этому человеку было не двадцать лет, а глубоко за шестьдесят, у которого осталось три-четыре зуба во рту, оглядках в пустоту, во внезапных жестикуляциях рук, часто не к месту, отражалось нечто большее, чем обычное одиночество и никчемность. В его внешности не присутствовало ничего особенного, плотный паренёк, даже неуклюжий, похожий на поваренка Пончика из советского кукольного мультфильма про Незнайку. Девушки таких парней обычно не замечают, если не догадываются, конечно, что у них есть деньги – много денег.

Однажды он мне признался, когда мы заступили в караул, что девственник, женщины у него не было, в армию он ушёл, говоря его собственными словами, не понюхав пизды. Я усмехнулся, но ничего не ответил, ведь мой сексуальный опыт на тот момент отличался не намного: одна проститутка и быстрый секс на дискотеке с какой-то доступной незнакомкой. Он обиделся, видимо, пожалел, что признался, боялся, что я растреплю сослуживцам о его проблеме. Но ничего этого не произошло. Я не был треплом.


К общению с ним я не стремился, в друзья не набивался. Он тоже. Мы вместе переносили стойко все трудности, которые возможны в армии, в том числе и дедовщину. Причём его били чаще, чем меня. Связано это, по-видимому, было с его внешностью и строптивостью. И чем больше я общался с этим человеком, тем с большей вероятностью мог уже тогда утверждать самому себе, что найти общий язык с ним невозможно. Он почти ничего не читал, плохо разбирался в географии, считал, что Америка одна – и это государство США, а не материк (про Южную Америку я у него не спрашивал); не знал, кто такой Булгаков, ничего не слыхал о Николе Тесла, а Сергей Капица для него был рядовым ведущим программы «Очевидное – невероятное», то есть он не интересовался никакой наукой, даже на уровне «мне это интересно знать». Каким-либо видом спорта на гражданке не занимался – на утренних пробежках всегда приходил последним, подтягивался кое-как, всего два раза. Был пуглив, боялся темноты, но зато очень любил поесть (часто воровал на кухне хлеб), поспать (на посту всегда спал в обнимку с автоматом, и днём, и ночью), а сон – вакцина от депрессии (срочная служба в армии – для меня самого была сплошной депрессией, но на посту я не спал никогда). А ещё мечтал, когда вернётся домой, о машине марки БМВ.

Но он не собирался её покупать за свои заработанные деньги, надеялся, что мать и отец подарят машину, потому что отец отправил его служить (мог отмазать), чтобы сына набрался ума и жизненного опыта. Придёшь домой, сказал отец, тебя будет ждать сюрприз. По моему мнению, именно это обещание заставило его смириться с участью. Он рассказывал об этом, благоухая гордостью за отца, который имеет крупный бизнес в Новосибирске, с бандитами на «ты», у которого всё схвачено в городе, а ещё он очень уважаемый человек, не понимая, что отец, может быть, сделает ему совсем другой сюрприз, не обязательно автомобиль марки БМВ. Или вообще забудет, что что-то обещал сыне, ибо свою кровинку-трутня он отправил служить не для того, чтобы после делать дорогие подарки. Скорей всего так оно и было. В его отца я верил. Верил, что он хороший человек, умный, настоящий, поэтому и отправил сынка служить в армию. Одним словом, мне казалось, мой товарищ наивный и не очень далёкий человек, или страдает неким слабоумием, а слабоумие, как какое-то физическое уродство, может напугать не меньше, наверное. Итак, звали бравого солдата Рома. Фамилия Ивашкевич. Я думаю, он был поляк. На гражданке у него было всё, кроме секса, а это значит – ничего. Жизнь почти удалась благодаря всемогущему отцу.

А в это время подходил к концу 1993 год. В Москве закончились известные события, когда из танков стреляли по Белому Дому. Но мы об этом ничего не знали: в роте не было телевизора, а газеты и журналы нам не полагались; часто какую-либо важную информацию я узнавал из писем от матери. Последние восемь лет, как пришёл к власти Горбачёв, а после сменил Ельцин (уже тогда я кое о чём догадывался, но до конца не понимал), можно определить как вязким, мутным, недосказанным, неопределённым, двусмысленным, мучительным и злобным периодом. Я не верил в бога, и уж ни капли – в чёрта или дьявола, духов, привидения и прочую дребедень. Тишина, бывает такое, может дышать покоем и страхом: ракетный объект, охраняемый нами, наполнялся странной тишиной, окружённый лесом, а страх брался из будущего, потому что это будущее для меня было туманным. Лишь Рома боялся шорохов, темноты да некоторых «дедушек» – его будущее, благодаря всемогущему папе, не вселяло беспокойства, оно было для него светлым. Как говорится, дураки – не мамонты, сами не вымрут.
В подтверждение слов этой пословицы стоит отметить, что дальнейшее повествование будет иметь какой-то мистический оттенок, найти ответ произошедшему событию трудно, невозможно. А ещё добавлю, что случай не вызвал у меня жалости, скорби, печали или чего-то там ещё.

Я, Игорь Белых, остался чёрствым и безразличным. Не могу объяснить, почему во мне не отозвалось чувство сострадания, ибо Рома Ивашкевич не сделал мне ничего плохого. А я остался глух к этому событию и до сих пор во мне пустота. Чужой стыд – стыднее, чужая боль – больнее, если ты человек. Видимо, я отродье какое-то, во мне сидит зло. В оправдание самого себя, наверное, я и вспоминаю этот случай, вспоминаю человека, которого давно нет в живых, который не успел отметиться в жизни ничем хорошим, да и ничем плохим не отметился в том числе.


Зима в Приморском крае приходит внезапно. Вроде мороз не сильный, чуть меньше нуля, но из-за сильного ветра и влажности холод усиливается многократно. Не спасает ни тулуп, ни ватные штаны; кажется, что ты высадился где-то один на Южном Полюсе и тебе предстоит выжить в суровых условиях, укрытия нет. Холод пробирается в каждую клеточку организма, замораживает её; ветер отыскивает возможность проникнуть за шиворот, почувствовать каково это жить вблизи Тихого океана. Город Находка, недалеко от которого мы служили, - это край света, и когда смотришь на океан, кажется, что за горизонтом не может быть другой жизни, она заканчивается здесь. Те люди, которые проживают в крае (жизнью это назвать сложно), настоящие герои, потому что именно зимой на Японском море заканчивается цивилизация, начинается социальный ад. Так было в девяностые годы, ничего не изменилось, наверно, и сейчас (в Приморском крае я не был, наверно, лет десять).
Нести караульную службу в такую погоду – настоящее испытание. Тем более, когда в карауле почти все «дедушки», в том числе начальник караула и разводящий, и всего два-три «карася» из последнего призыва. То есть, можно сказать, стоять на посту придётся вечно, не меняясь, чуть ли не сутки. Так оно и происходило. Поэтому молодые бойцы старались любым способом, честным и не очень честным, избежать наряда в караул.


То, что происходило с Ромой Ивашкевичем, поначалу казалось фикцией, симуляцией, качественной ложью. Кто стал свидетелем этих событий, были уверены – Рома косит, решил заболеть и попасть если не в госпиталь, то хотя бы в санчасть. Так считал и я. Но я ошибался. Осознание пришло намного позже. Даже не на момент гибели Ивашкевича. И не на следующий день. А когда я был на гражданке, работал продавцом-консультантом и у нас трагически погиб грузчик, недавно вернувшийся со службы из Чечни. За два года он не получил ни одного ранения, ни одной царапины, хотя многократно участвовал в боевых действиях, а вернувшись домой, глупо расстался с жизнью. Что произошло? Он задохнулся: забыл открыть дымоход – в доме, который он и его девушка снимали, было печное отопление. Была ли у него возможность остаться живым? Была. И не потому, что он мог быть внимательным, открыть задвижку дымохода, а потому – что у него был выбор: в тот день, перед уходом домой, он сказал мне, а точней спросил, мол, мне идти домой сразу или пойти, встретить свою девушку с работы? Я ответил, решай сам. Вот он и решил так, как решил: пошёл домой, разжёг печку, включил музыку, лёг на кровать и уснул…


А что же Рома Ивашкевич?.. У него тоже был выбор, но от него ничего не зависело. Что же произошло? Ну, пожалуй, надо начать с того, что некоторые наши караси-сослуживцы (рота охраны, в которой пришлось служить, относилась к ВМФ, поэтому звания мы имели солдатские, а клички флотские) быстро становились «своими» среди дедушек, потому что в роте царило землячество. Командир роты был чечен, а все чеченцы, попадавшие в роту, почти сразу перевоплощались в «дедов», минуя положение «дрыща», «карася» и «годка».
Так произошло и с Карой. У него была фамилия Караибрагимов. А командир роты носил фамилию Джабраилов. Или Жаба. Про него можно сказать так: он умел вложить в свой взгляд всю свою проницательность; и конечно, знал, именно русские приклеили ему не самую приятную кличку. Однажды на построении он заявил, что если услышит слово Жаба, то убьет любого, кто скажет это слово, а ему ничего не будет. Конечно, капитан Джамбраилов нас пугал, но его уважали и боялись одновременно. Он был по-своему справедлив, требователен, мог трезво рассуждать на те или иные темы, ненавидел Ельцина и Горбачёва, но в отношении земляков – всегда был излишне мягок, им позволялось и прощалось всё, а в вопросе получения сержантского звания – не было никаких проблем вообще. Он не смотрел на личные качества солдата, не замечал изъянов в его характере, если солдат был чечен по национальности. Именно так туповатый и наглый Караибрагимов получил месяца через три, как призвался, звание сержанта и вскоре стал заступать в караул разводящим.


Теперь коротко о солдате, который стрелял. Звали его Ваня. Фамилия Иванов. Родом он был из Москвы. А москвичей в армии не любили. Их к нам в роту пришло человек десять. Служить они не хотели и всем своим поведением и видом это показывали. Кроме Вани. А потом началось: один из москвичей вены себе перерезал, другой стал косить под дурака. Джабраилову эта гвардия не нравилась. Было дело, он специально издевался над москвичами: на построении перед сном заставлял всех произносить один и тот же слоган – вначале сам, а потом мы – москвичи тоже – дружным хором повторяли за ним: «Прилетели к нам грачи – пидарасы-москвичи!». Вскоре почти все, кто призывался в армию на срочную службу из Москвы, покинули роту, их распределили по другим воинским частям, остался Ваня и кто-то ещё, кто пострадает в тот трагический день, но останется жив.


За несколько дней до трагических событий в роте не происходило ничего такого, что могло предвещать беду: кто-то заступал в караул, кто-то шёл работать на камбуз, кому-то приходилось быть дневальным, кого-то «дедушки» ночью поднимали, заставляли отжиматься, пробивали «оленя» или «фанеру»; в штатном порядке проходили утренние и вечерние поверки. Но однажды именно на вечерней поверке после 21:00 Ивашкевич потерял сознание и упал в строю. Поверка проходила в помещении, на улице был ураганный ветер и мороз, в кубрике тоже было не жарко, батареи еле-еле грели, ветер выдувал всякое тепло из помещения через многочисленные щели в окнах. Поверку проводил Джабраилов. Когда Ивашкевич громко повалился на пол, не все сразу поняли, что произошло. Но кто был рядом, стали приводить его в чувства. Джабраилов лично перенёс его на койку, несколько раз ударил не очень сильно по щекам, но Рома не реагировал. Кто-то сказал, что боец косит, завтра ему заступать в караул. В часть был отправлен гонец (дозвониться не смогли) за фельдшером из санчасти.


Он пришёл не раньше, чем через час. Всё это время Ивашкевич лежал на койке без чувств. Я ещё тогда подумал, что невозможно так качественно симулировать: веки у него не дрожали, а когда Джабраилов ударил его два раза по щекам, то было видно, что Рома не чувствует боли, он, как бесчувственная кукла, лежал на койке и не реагировал ни на какие внешние воздействия.
Фельдшер, старший лейтенант, отогнал от койки всех любопытствующих. Перед этим спросил, бил ли кто солдата? Тишина. Даже если били, никто бы не признался. Последние несколько дней, я знал, Ивашкевича никто не трогал. Он выполнял худо-бедно те или иные поручения, но бить его никто не бил. Потому что он ждал большую посылку из дома, а это значит, старослужащие должны были поделить между собой сигареты, сладости и мыльно-бритвенные принадлежности. Может быть, Роме достались бы какие-нибудь «крохи». Молодых солдат, ждавших от родителей посылки, «дедушки» даже временно защищали от нападок годков, понимая, что молодого бойца нужно расположить к себе, чтобы потом воспользоваться содержимым посылки из дома. Времена были тяжёлые, офицеры, вскрывавшие посылки для проверки на содержание в них запрещённых предметов, тоже ничем не брезговали, забирали домашнее варенье, консервы и прочие продукты. Голод – не тётка. А в армии в те времена голодали. Можно вспомнить дистрофиков с острова Русский, в 1992 году впервые общественный канал рассказал о нескольких смертях на острове от голода.


Вынув из сумки нашатырный спирт, фельдшер смочил вату, поднёс к носу Ивашкевича – никакой реакции! В действиях фельдшера усматривалась какая-то нелогичность. Я думал, он вначале пощупает пульс, приоткроет веки, а после поднесёт нашатырный спирт. Старший лейтенант всё делал наоборот, а после приступил, как мне показалось, к не медицинским действиям – он вкалывал Роме иголки в пятки, но никакой ответной реакции не происходило. Казалось, Рома умер. Но он дышал, было видно, как медленно вздымается его грудь. Я подумал, что фельдшер пьян. И не просто слегка выпивший, а пьян в стельку.


Джабраилов отогнал его прочь. Сказал, что сам лично отвезёт Ивашкевича в госпиталь. Подозвал Буша, нашего водилу, меня и ещё одного бойца, сказал:
- Вы сопровождаете, едете в кузове вместе с Ивашкевичем. Не забудьте про носилки! Остальным – отбой! Спать!
Месяц назад я выписался из госпиталя. У меня была флегмона голени – «дедушка», узбек, отбил ногу. На операционный стол я попал к хирургу-самодуру. Перед операцией он спросил:
- Сам себе нанёс увечья?
Я ответил, нет.
- А кто тогда?
Сказать означало – сдать. Я молчал.
- Значит сам? – он ударил меня по щеке. И это было очень больно. Я не ожидал от врача ничего подобного. Но это произошло, и я не мог представить, что будет дальше, ведь такой врач мог бы отказать в операции, а моя голень на тот момент была толще в два раза ляжки.
Пришла на помощь медсестра, когда врач отвлёкся от меня, она сказала:
- Скажи, что сам наколол ногу вязальной спицей. Тогда он начнёт операцию. Иначе – никак. Тебе ничего не будет за эти слова, не беспокойся.
Я так и поступил. Врач проворчал, мол, это поколение – никто из них не хочет служить, каждый пытается уклониться от службы, некому Родину защищать… Медсестра вколола заморозку, и я не чувствовал никакой боли, лишь один раз взглянул, как сбегает гной в подставленное ведро…


Так вот, когда мы приехали в госпиталь поздней ночью (ГАЗ-66 полз по сопкам более 30 километров, мы ехали, наверное, часа полтора, Рома всё это время лежал в кузове машины неподвижно, с ним, без преувеличений, что-то произошло), то дежурным врачом оказался именно доктор-самодур.
Я непроизвольно сказал, тяжело дыша (носилки с Ивашкевичем были очень тяжёлые, весил Рома, наверно, больше восьмидесяти килограмм; и это он успел похудеть):
- Вот и приехали…
Джабраилов меня не понял. Он мельком глянул в мою сторону и подтвердил мои слова, сказал:
- Ага, приехали.
Носилки оставили в коридоре. Врач спросил, что с ним, Джабраилов сказал, что боец потерял сознание в строю на вечерней поверке. Врач-самодур тут же сделал заключение:
- Косит от службы! Все бойцы одной крови – голубой! В том смысле, что нет желания у них служить, прибегают к разным хитростям, чтобы их комиссовали, например.
Джабраилов подозрительно взирал на врача.
- Вряд ли…
То, что последовало потом, командира роты, видимо, удивило не меньше, чем меня: врач со всего размаху, что было сил у пятидесятилетнего мужика, отвесил Роме леща, а после схватил за грудки, приподнял с носилок и бросил обратно… Ударил ещё раз по другой щеке, но не так сильно.


И, о чудо! Ивашкевич пришёл в себя! Он открыл глаза, учащёно заморгал, вытер выступившие слёзы. Потёр ушибленную щёку, на которой образовался синяк, верно, удивился, когда увидел врача, Жабу и остальных, кто присутствовал при «экзекуции», спросил:
- Что случилось?
Ответил врач:
- Ничего, пацан… - Он повернулся к нам, твёрдо сказал: - Забирайте обратно. Боец здоров, годен для прохождения дальнейшей службы!
После этого случая Ивашкевича ставили дневальным. Он получил посылку, ему кое-что из неё досталось, в том числе перепало и мне: три сигареты «LM». Рома угостил меня; кстати, патологически жадным он не был, умел делиться, разве что особо делиться было нечем.
Прошло недели две. Ивашкевич попал в караул.
В тот день я, наоборот, вернулся с ракетного объекта. Нам полагалось спать после суток, но мы работали: кто-то шёл на кухню, кого-то назначали помогать Бушу с ремонтом машины. Меня отправили в кочегарку.
Помню, кто-то крикнул:
- Нападение на пост!
Схватив каску, автомат и бронежилет, мы погрузились в ГАЗ-66, доехали до объекта, дальше бегом по периметру километра два до второго поста, где якобы произошло нападение.
На месте происшествия была отдыхающая смена. Они бегали туда-сюда, были растеряны. Четыре бойца лежали на земле друг за другом, так, как они шли на смену. Трое из них были живы. А тот, кто лежал первым, ближе к постовой вышке, оказался мёртв: из-под каски стекали мозги. Ивашкевича трудно было узнать...

При смене караула первым всегда идёт разводящий. Но Кара был вторым, пуля, которая оказалась второй, прошла ему чуть выше сердца навылет, зацепила третьего бойца, идущего за ним. А первой пулей был убит в голову Рома. Третья пуля ранила четвёртого бойца, который сменился на первом посту. Повезло тому, кто шёл последним в строю. Он после рассказал, что услышал выстрелы, все упали, упал и я. Стрелял Ваня Иванов. Он тут же спустился с вышки, казался испуганным, подбежал к Ивашкевичу, тот уже был мёртв – первой пулей он снёс ему полбашки. А произошло всё очень банально и просто: Ваня игрался с автоматом, послал патрон в патронник и забыл об этом. Когда караул шёл меняться, Кара пропустил вперёд Ивашкевича, потому что они оба были одного призыва, так же, как Ваня Иванов, тем самым позволил Роме как бы «побыть» чуть разводящим. Приближаясь ко второму посту, Ивашкевич снял автомат с плеча, прицелился в Ваню, имитируя стрельбу. Иванов тоже имитировал стрельбу, но он забыл, что автомат снят с предохранителя, а патрон в патроннике. Палец автоматически нажал курок – короткая очередь… Из дула автомата вылетело всего три пули: трое раненных, один убитый.
Джабраилов удивлялся после, как можно было попасть с девяносто метров тремя пулями в четыре человека?!! Однако, как говорится, палка стреляет тоже один раз в год.
Караибрагимова спасли и комиссовали. У остальных двоих были лёгкие ранения, после госпиталя они вернулись в роту. Тело Романа Ивашкевича в цинковом гробу отправили домой. Груз «200» пришлось сопровождать Джабраилову и ещё двум старослужащим бойцам.


По преданию, со слов троюродного дяди, мой прадед по материнской линии после русско-шведской войны взял в жёны шведскую девушку. А прадед по линии отца после русско-турецкой войны привёз с собой чеченскую девушку, женился на ней. Видимо, поэтому у нас в роду были то рыжие родственники, то блондины. Сам я, по всей видимости, большую часть генов отобрал у шведской прабабушки. Я блондин; со слов жены, не уступчив, упрям и злопамятен. Как её отец. Сам себя я, конечно, злопамятным не считал и не считаю, а вот с упрямством поспорить не могу.
После службы в армии я остался в Приморском крае. Познакомился с будущей женой, она была дочерью командира роты (приходила к папе на «работу», где я её и перехватил, будучи дежурным по роте). Но служить в армии меня не прельщало. Я был слишком независим, самонадеян и по-своему ленив.


Когда дочь Джабраилова забеременела, я решил уехать служить во Вьетнам (до увольнения оставалось месяцев пять) – в 90-е годы существовала одна из последних российских военно-морских баз,  которую закрыли в 2000 году. Я сдал документы, прошёл медицинскую комиссию, но об этом всё же узнал мой командир. К тому моменту он знал о беременности Лены, знал, кто отец, и мне пришлось написать рапорт, что по семейным обстоятельствам я остаюсь дослуживать в роте охраны, которой командовал будущий тесть.
Он сказал:
- Служить ты не хочешь, вижу, но жениться обязан – не сбежишь. И помни: за Жабу – убью!
Оставалось выдохнуть и снова набрать полную грудь воздуха: вляпался!
Да, мой будущий тесть тоже попал, когда поехал сопровождать гроб. Вспоминать тот случай он не любил, но иногда говорил, что на похоронах не знал, куда себя деть, хотелось провалиться на месте под землю, ведь в смерти бойца был виноват именно я в большей степени, чем Иванов.
Ваня получил пять лет колонии строго режима (находясь под следствием на киче, Джабраилов помогал Иванову, как мог, чаще всего передавая еду и теплую одежду). Дальнейшую судьбу его я не знаю. А вот про Ивашкевича думаю – попади он к другому врачу тогда, его, наверное, положили бы в госпиталь, а это значит, что в тот трагический день он не попал бы в караул. Или, просто, отмажь, дай взятку отец – Рома остался жив.


Как бы ни пахло мистикой, организм Ивашкевича чувствовал приближающуюся беду, сопротивлялся. Отсюда, видимо, случился обморок, потеря сознания. Это была попытка неосознанно избежать смерти, ведь смерть не за горами, а за плечами. 


Все заболевания от нервов, говорят врачи. Индейцы же Майя считали, что мы болеем от несбывшихся желаний: люди заболевают от злобы, жадности, зависти, а также от нереализованных и неисполненных мечтаний.


Автомобиль БМВ так и остался для Ивашкевича несбывшейся мечтой. Вот где, вероятно, глубоко собака зарыта… 

 
 


Комментарии (5)     Рецензии (0)

1
 


#3449434 25.12.2019 03:32 ХЛМ

Спасибо, хороший текст, атмосфера передано отлично.

#3449435 25.12.2019 10:19 Бунша

Как байка - очень гладко написано, а как худпроизведение не вижу глубинной сути. В русской  армии всегда  хватало  гнусного,  а  уж глупости предостаточно, в том числе и при неосторожном обращении с оружием. Все дело в колокольне с которой смотреть. Например Астафьева выставили  трусом и предателем  советских  идеалов массовго героизма ВОВ только потому что он вывалил всю подноготную о смертном ужасе и безнадеге миллионов погибших  на той войне. 

 

#3449436 25.12.2019 11:01 Бунша

Автор, первая фраза  поражает, как незаслуженная пощечина. 

*Мне сложно сказать... но можно смело утверждать....*   Какая такая  особенная смелость тут потребна,  чтобы утверждать что ты  таких людей не встречал ни ранее,  ни опосля??  И кому кроме тебя это утверждение прям вот нужно  в обязы что бы  самолично убедиться в том  окончательно и безповоротно, что ты не встречал таки  таковых людей и не лжешь утверждая что не встречал никогда этих самых людей ась?

Слышь, с такого начала не делают дел.

Ответ на комментарий #3449436
учтём-с

#3449449 26.12.2019 12:35 писарчук
ХЛМ, 25.12.2019 03:32

Спасибо, хороший текст, атмосфера передано отлично.

Согласен полностью

1


Чтобы оставлять комментарии вы должны авторизироваться
 

 

 

 
 
 
 
 
 
Опубликовать произведение       Сделать запись в блоге