Литературный конкурс Литературный конкурс

Маскарад. На конкурс

 
05.10.2020 Раздел: конкурс2020
 

Листья лежали на лужах как заплатки. Рыжие, бурые, разлапистые кленовые угольники будто стремились отсюда на родину, в Канаду, но далеко не улетели. Не смогли. Не судьба.

У них одна дорога – сверху вниз. Упасть. Сгнить. Добавить грязи на скучные мостовые.

Зато они мешали видеть небо тем, кто смотрит, наклонив голову. Такая вот незадача. И ветер с реки, мокрый ветер, от которого рябит свободные от листьев отражения неба под ногами.

Я так и хожу обычно; в линялом саратовском небе ничего нового, а натыкаться взглядом на маски вокруг… Ну уж нет, увольте. Лучше смотреть вниз.

Хоть что-то вне времени. Мимо пространства.

– Петух ты ряженый! – бензопилой взвизгнула баба неподалёку. Никакой мизогинии, но существа мужеского пола вот так не умеют: подвывая, с присвистом, словно отпуская голос в безумный пляс, вложив в три слова и ненависть, и тоску, и – почему-то – страх.

Однозначно баба.

– Чего это… петух. Не ори ты!

Мужчина. Молодой, прочти юный. Раза в два меня младше. Слышно это по интонациям: неуверенным, ускользающим от прямого столкновения с бензопилой.

– Как есть петух! Понавешал значков, а ногу небось по пьяни где оставил! Не ори-и… – издевательски поддразнила в конце баба. – Хочу орать и буду. Я тебя ещё и ментам сдам!

Я всё-таки оторвал взгляд от кленовых заплаток под ногами. Посмотрел на людей.

Лучше бы и не видел: на низком ящике у ограды вдоль тротуара сидел парень. Не ошибся я по голосу: лет двадцать пять, край тридцать. Из-под камуфляжной куртки полосы тельняшки на вороте, три сиротливые награды – что-то вроде крестов, вырезанных из круга. Не сказать, чтобы «понавешал»: фантазийные инвалиды всю грудь крашеной латунью закалывают. Я уж про мамкиных казаков молчу, у тех вообще беда с мерой и совестью. Папаху им и по паху, если не на плаху – то точно нахуй.

Шеврон на предплечье.

Чёрный, белый, синий. Донецкие полоски.

А акцента нет. Уж я-то хохлов наслушался, были поводы. Не там и не тогда, но да. Иначе они выговаривают, даже кто русские по крови. Этот явно наш, даже не воронежский или белгородский. Волжский говорок, местный, хоть и без пресловутого оканья.

И левой ноги нет. Выше колена отпилили доктора, матерясь и вливая водку в себя и раненого. Штанина неловко подвёрнута. А правая нога на месте, но вместо уместного здесь берца обута почему-то в мягкий дешёвый ботинок. Фетровая дрянь.

У меня бабка такое «прощай, молодость» звала, пока жива ещё была.

– Не ори, тётка! – глухо повторил парень. Русые волосы, почему-то мокрые от пота, хотя осень у нас уже, осень в полный рост, прилипли ко лбу. – Жить-то надо на что-то. Не ворую же…

– Милиция! – заблажила баба. – Попрошайка здеся! Бродяга! Ну-ка документы проверьте, что за петух!

Заклинило её на этой птице, что ли.

Парень молча сопел, поглядывая по сторонам. Щётка светлых усов – старше чтобы казаться? наверное… – шевелилась от беззвучного мата. Но не вслух, воспитанный. Баба тем временем размахивала пакетом, откуда то выныривал, то прятался обратно замотанный в полиэтилен лук.

Вот её возраст сходу не скажу: от пятидесяти и ближе к могиле. Замотанная жизнью, раздражённая, злая. Крашеные кудряшки над поросячьей мордой с висящей на подбородках маской. Цветастая куртка с капюшоном не молодила её, скорее казалась тайком краденой с манекена в магазине вещью.

И вся тётка была такая. Краденая у родителей в детстве, воспитанная по собачьим будкам, замужем без любви и с детьми не от Бога. Печальное зрелище, даже если бы молчала.

А она ещё и голосит.

Мне в горло откуда-то снизу толкнулся горький комок, повисел и рухнул обратно, как бывает от плохой водки. А если это знак?.. Рано судить.

Двое полицейских в мешковатой чёрной форме, таких же тёмных масках, делающих их из служителей закона невнятными могильщиками времён эпидемии, уже проталкивались через небольшую группу зрителей. Пара девчонок снимала всё на телефоны, профессорского вида господин, щурясь, разглядывал награды на груди парня.

Ценитель, наверное. Фалерист саратовский.

– Стршйлейтнтквсов! Что случилось? – осведомился полицейский. Представился он такой скороговоркой, что вычленить оттуда звание и фамилию не представлялось возможным. – Документики попрошу!

Парень так и сидел, набычившись: убирать клочок картона с размытой надписью маркером «Христа ради… Кто сколько… Спасибо» было поздно. Баба охотно полезла в пакет, ныряя толстой короткой ручонкой в лук, то доставая, то пряча обратно криво отрезанный в магазине обглодок розовой колбасы. И кивала, кивала как заводная игрушка, попутно что-то плетя о надоевших мошенниках. О ворах. О ненависти.

Второй полицейский подошёл к парню, наклонился и несильно тряхнул за плечо:

– Паспорт есть?

Тот поднял голову, глянул на равнодушного на самом деле ко всему мента, неловко полез во внутренний карман, звякнув орденами.

– Российского нет… Вот, дэнээр. Там жил. Воевал…

Последнее слово повисло в сыром воздухе, словно ругательство. Он достал красную книжку с некоронованным, будто прижатым сверху тяжестью слов «Донецкая народная республика» двуглавым орлом. Раскрыл её, показывая, но полицейский выдернул документ из рук и, не глядя, сунул в карман.

Мне бы идти дальше, не моя война, не мои проблемы, а… Вот нет же. Слиплось всё в комок, начиная с рухнувшей страны и танцующего по пьянке гаранта, ёбаного капитализма, победившего совесть, людей этих, когда-то самых читающих, а на деле – не люди, а бляди. Знаки… Всё вокруг знаки.

Заслонив картинку от недовольно буркнувшей девчонки, я сделал пару шагов и упёрся в одного из полицейских. В того, что невнятный. Впрочем, второй и вовсе не представился, Бог ведает, какой бы он речитатив издал.

– Я… Ну, типа свидетель, – сглотнул окончательно горечь во рту, кашлянул. – Эта женщина сама к нему полезла. Не приставал он к ней, не просил ничего.

Видимо, старший, и, по-моему, лейтенант, судя по всему, Квасов смотрел на меня спокойно и равнодушно. В глазах его кусочками линялого неба светилось сакральное знание обо всём, точно у буддиста со стажем. Нирвана в процессе достижения.

От него пахло чесноком, сырой кожей и потом.

– Паспорт есть? – помолчав, спросил он. – Российский. С пропиской.

Куда там работникам колл-центров и прочей коммерческой братии – разработчикам скриптов для клиентов – до обычного саратовского полисмена. У того это впитано с молоком матери и самогоном отца.

Я достал паспорт и протянул ему. Старший лейтенант лениво открыл разворот, привычно глянув на меня, затем на фото.

– Маску поднимите. Ага. Ладно.

Похож, стало быть. Потом он пролистнул чистые страницы до отметки о регистрации. Энгельс. Сойдёт. Размашисто протянул мне обратно, да резко, что из-за края обложки вниз, в лужу, посыпались медицинский полис, зелёный листок СНИЛС и какие-то случайные бумажки.

Спасибо, документы ламинированы, но выуживать из грязи пришлось. Записки так и оставил плавать, недосуг даже выяснять, что там у меня хранилось. Ничего важного, надеюсь.

К листьям их. Прах к праху.

 – Идите! – сверху вниз сообщил мне старший лейтенант. – Не мешайте работе полиции.

Я разогнулся, вытирая полис о штанину. Одну сторону, вторую. Спасибо, паспорт не уронили: ни он, ни я.

– Извините, – вдруг сказал он и козырнул. Так же лениво, как и всё остальное, но всё же.

Волна злости во мне качнула пенящимся гребнем и с рокотом прокатилась дальше, не задевая этого усталого мента. Пронеслась сквозь него. Врезалась в бабу, отплёвываясь брызгами, шумя и окатывая её с головы до ног. Но этого никто, конечно, не видел: радостно щерясь кривыми жёлтыми зубами, тётка совала в лицо старшего лейтенанта паспортину в мерзкой розовой обложке.

Будто кусок колбасы отрезала на лету.

Да, это – точно знак. Стало быть…

Я спрятал паспорт в один карман, заляпанные грязными разводами карточки документов – в другой, и отошёл в сторону. Горький комок снова подступил к горлу, потом обвалился. Но теперь в этой стыдной горечи были нотки кофе и чего-то забытого, детского. Как привкус осеннего леса, где пахнет мокрой гниющей плотью, древесной корой и грибами.

Осень, осень, ну давай у листьев спросим…

– Пошли, пошли, герой, – тихо приговаривал второй полицейский, помогая парню подняться, нашарить за ящиком короткий изогнутый костыль, больше похожий на деталь офисной мебели. Картонка упала им под ноги, они топтали её тремя ногами, не обращая внимания. – Для выяснения личности. Всё узнаем: как жил, с кем воевал.

Я посмотрел на парня, он, подняв голову – на меня. И мы поняли друг друга. Есть что-то общее у всех, кто часто видел чужую смерть.  

Баба между тем была счастлива. Повизгивая, она что-то вкручивала старшему лейтенанту, размахивала руками, пакетом, зелёные былинки лука время от времени подлетали в воздух. Полицейский слушал её и – не слышал.

Это было понятно.

А ещё мне было понятно, что сейчас он от неё избавится, и мы вместе – сперва она, довольная произошедшим, – а затем и я пройдём до Ильинской площади, там она свернёт налево или направо.

Не важно.

Я всё равно буду идти за ней, спокойно, не привлекая внимания. И найду момент, когда вокруг не будет зрителей. В подворотне это случится или в подъезде – я не знаю.

Это тоже не важно.

Я не стану обгонять её и заглядывать в лицо, ловя взгляд пустых поросячьих глаз. Ничего нового там не увидеть. Я ударю сзади ножом – он уже рвётся в руку. Коротко. Зло. Так что на цветастой куртке даже и не рассмотреть сразу порез и пятно крови – только потом, когда приедут «скорая» и такие же замотанные менты. Может быть, эти же самые.

А горький комок наконец провалится вглубь меня и растает. До следующего раза, когда мне снова помешают видеть листья под ногами.

Наверное, за меня тоже кому-нибудь станет стыдно, но это я вытерплю.

 
 


Комментарии ( 81 )     Рецензии ( 2 )

 


#943 06.10.2020 09:54 писарчук
Конкурсный рассказ «Маскарад» поражает своей чистотой и честностью. Да, он не кажется ироничным, он полон страданья и боли. Такие вот стыдные случаи мы встречаем часто в нашей жизни, но всегда стараемся забыть их, пройти мимо. И такие вот голосящие по всякому поводу тётки тоже встречаются – самодовольные и наглые.
Вообще смеяться и иронизировать над чьим-то стыдом совершенно плохо, это по хамски – в библейском понимании хамства. Надо спасать, а не тыкать пальцем и смеяться, надо одевать нагого, а не глумиться над его наготой.
Что мешало этой вот правдорубке дать несчастному денег и просто пройти, не заводясь, как испорченный граммофон! Её понятие совести? Только вот какая-то однобокая эта совесть, совесть напоказ, для удобного случая.
Автору большое уважение. И пусть его рассказ не ироничен. Зато он жизненен и правдив...
#944 06.10.2020 10:31 da-vi-da
По прочтению рассказа появляется тягостное чувство. Но лучше уж такая тягость, чем ни к чему толком не обязывающая лёгкость бытия. Вспомнился гоголевский капитан Копейкин. Страшная предреволюционная сытость богатых и ненависть к нищим и обездоленным. Маскарад. Только сейчас носят маски не те, кому они положены. Тх надели все – и добрые, и злые, и за масками больше не видно лиц.
Рассказ поражает своей болью. Такое нельзя сочинить, такое можно только увидеть и искренно прочувствовать. И автору удалось. Он провёл по своему тексту пером, и текст ожил, стал затягивать в себя. Он не мёртвая детская выдумка. И ирония автора состоит не в дурном зубоскальстве. Она полна тех самых гоголевских слёз, что пока не ведомы миру


Чтобы оставлять рецензии вы должны авторизироваться
 

 

 

 
 
 
 
 
 
Опубликовать произведение       Сделать запись в блоге